— И не смейте забывать о репутации! — воскликнул Валерий, размахивая изящной, холеной рукой с печатью на мизинце. — Мировое сообщество, наши партнеры из столицы и соседних королевств, будут смотреть на нас с презрением! Мы превратимся в посмешище, в город, где изысканные аристократы вынуждены делить тротуар с отбросами, дышать одним воздухом, видеть их убогие лачуги из окон своих будуаров! Кто тогда захочет приехать к нам на балы, заключить выгодный контракт или выдать замуж свою дочь?

Его довод был откровенно снобистским и лицемерным, ведь он сам ежедневно наживался на труде этих «отбросов». Но он бил точно в цель — в самое уязвимое место сидящих в зале: их тщеславие и глубинный, панический страх потерять лицо, статус, оказаться не «достаточно чистыми» в глазах высшего света.

Для многих из них мысль о том, что на них, небесных жителей Лилилграда, могут смотреть свысока, как на провинциалов, была куда страшнее любых, даже самых ощутимых финансовых потерь. В воздухе повисло молчание, более красноречивое, чем любые слова.

Агриппина, увидев слабину, снова вклинилась, ее голос сорвался на визг:

— Они уже грабят наших покупателей! Портят репутацию сейчас! Пока вы тут спорите, они плюют на наши законы!

Но ее слова утонули в равнодушном гуле. Пока их личные кошельки, благодаря расчетам Кассиана, оставались толстыми, абстрактная «репутация» казалась проблемой надуманной и отдаленной.

Кассиан снова поднял глаза на Агриппину. В его взгляде не было ни злорадства, ни раздражения — только усталое превосходство человека, который видит картину целиком, когда другие разглядывают лишь отдельные мазки.

— Они грабят ваших поставщиков, — произнес он, и его ровный, бесцветный голос прозвучал громче любого крика, — и продают награбленное обратно нам. Часто — дешевле закупочной цены.

Он достал из портфеля листок и положил его на стол, как выкладывают козырь.

— Позвольте я продемонстрирую. Ваш украденный реактив «Ксантар» вы покупаете у официального поставщика за 100 крон. Через неделю его же, но уже «с черного хода», вам предлагают за 70. Вы отказываетесь из принципа, а ваши конкуренты — нет. Их прибыль растет. Ваши убытки — тоже.

Он посмотрел прямо на Агриппину, и его губы тонко дрогнули, словно от попытки улыбнуться.

— Это не убытки, дорогая коллега. Это… перераспределение активов. Неучтенная прибыль. И для них, и, как ни парадоксально, для нас. Просто бухгалтерия чуть сложнее.

Агриппина побледнела. Ее гнев, ее страх разбивались о ледяную стену его расчетов. Она видела, как остальные советники, еще минуту назад сочувственно кивавшие ее негодованию, теперь задумчиво изучали узор на столе. Их карманы говорили с ними громче, чем ее пафос.

— Но так нельзя! — выдохнула она почти беззвучно, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это… беззаконие! С этим надо что-то делать!

Но ее слова повисли в воздухе, не встретив отклика. В зале воцарилась тягостная, густая тишина. Проблема, как грязное пятно на белоснежном камзоле, была у всех перед глазами. Но прикасаться к ней, рискуя испачкать руки и кошельки, никто не хотел.

Споры смолкли, когда Себастьян, старейший из сидевших за столом, медленно поднял свою иссохшую руку.

Ему не нужно было стучать или кричать. Сам жест, отточенный десятилетиями власти, заставил всех замолчать. Все взгляды, от пылающего Агриппины до ледяного Кассиана, устремились к нему.

Его голос был тихим, хриплым, словно скрипом старого дерева, но каждое слово падало в гробовую тишину с весом свинцовой печати.

— Эти вечные склоки… утомительны, — проскрипел он, и его взгляд, мутный, но всевидящий, медленно обвел собравшихся. — Вы твердите об одном и том же, словно заевшая пластинка. Пора сменить мелодию.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание советников.

— У меня есть решение. Не быстрое, не простое. Долгое. Но… верное. — В его интонации было нечто, от чего по коже пробежал холодок. Это был не совет, а объявление воли.

— План этот, — продолжил Себастьян, — принадлежит не мне. Его предложил один… человек. Думаю, нам стоит его выслушать.

Он не предложил, не попросил. Он направил. И в воздухе повисла неуловимая, но отчетливая угроза. Все понимали — отказ даже не рассматривается.

Совет смотрел на старейшину с любопытством, смешанным с глухим недоверием. Кто этот «человек»? Что может знать какой-то посторонний, чего не знают они, годами правившие городом? Но спорить с Себастьяном было себе дороже. Все, что оставалось — ждать.

Дверь в зал Совета открылась без стука, пропуская внутрь высокую фигуру. Мужчина вошел с прямой спиной, но каждый его шаг, каждый жест выдавали чужого.

Одежда — чистая, но грубая, без намёка на покрой или дорогую ткань. Движения — резкие, экономичные, без светской плавности. А взгляд… его тёмные глаза обводили зал слишком прямо, слишком открыто, без привычной для этих стен скрытой игры и подобострастия.

Он был из Поднебесья. Это понимали все, даже не видя клейма на его руке. Воздух в зале загустел, насыщенный немым презрением и жгучим любопытством. Как эта… крыса… посмела войти сюда?

— Дарис, — представился он, и его голос, низкий и уверенный, не дрогнул. Он не склонил голову, не сделал ни малейшего реверанса. — Я говорю от имени Нижнего города.

Он видел, как сжались губы у Агриппины, как брови уползли вверх у Валерия. Он знал, о чем они думают.

— У меня есть брат, — продолжил он, словно отмахиваясь от невидимой помехи. — Джеймс. Вы, наверное, слышали. Но сейчас это не имеет значения.

Его уверенность была поразительной. Он стоял перед теми, кто считал его грязью под своими начищенными ботинками, и смотрел на них как на равных.

Не с вызовом, а с холодной деловой отстраненностью, которая была страшнее любой бравады. Он был не просителем, а партнером, пришедшим с конкретным предложением. И от этого в роскошном зале стало неуютно.

Дарис позволил гулу стихнуть, прежде чем заговорить снова. Его слова падали в наступившую тишину, как камни в стеклянную витрину.

— Вот мой план, — его голос был ровным и лишенным сомнений. — Вы приглашаете в город магов. Создаете для них анклав, даете им место в этом самом Совете.

Он сделал паузу, чтобы оценить эффект. Эффект был, как от удара током. Лицо Агриппины побелело, Валерий смотрел на него, будто на сумасшедшего.

— Ни у кого в этом городе, — Дарис четко выговаривал каждое слово, — нет оружия против настоящей магии. Ни у вас, — его взгляд скользнул по сидящим, — ни у тех, кто внизу. Это станет тем самым абсолютным аргументом, которого вам не хватает.

Он нарисовал картину, такую же притягательную, сколь и пугающую. Город, где маги находят приют и влияние. Они, обладая силой, которую невозможно оспорить, сами станут его защитниками.

А Нижний город? Он будет для них не проблемой Совета, а угрозой их новому дому. И они эту угрозу… нейтрализуют.

В зале взорвался возмущенный гул.

«Безумие!», «Они сожгут нас всех дотла!», «Делиться властью с этими дикарями⁈».

Идея и впрямь казалась ересью. В их мире, построенном на шестеренках и логике, магия была синонимом непредсказуемого хаоса, пережитком темных времен.

Но Дарис стоял непоколебимо, как скала. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной уверенности.

Он знал, что бросил на стол не просто предложение, а бомбу. И они не смогут просто от нее отмахнуться, потому что она могла решить все их проблемы. Ценой, которую они боялись даже назвать.

Шум в зале стих, когда Себастьян вновь поднял руку. Его старый, мутный взгляд уставился на Дариса, выискивая каждую фальшивую нотку.

— Хорошо, — проскрипел старейшина. — А теперь главное. Какая твоя выгода? Что ты хочешь за это… предложение?

Дарис улыбнулся. Это была не улыбка облегчения или радости. Уголки его губ поднялись в холодном, хищном оскале, в котором читалось торжество и презрение.

— Моя цена мала, — произнес он, и слова прозвучали как издевательство над всей их роскошью. — Три вещи. Во-первых, место в этом Совете. Постоянное.