— Босс! — голос Гаррета, резкий и натянутый, как тетива, вонзился в моё сознание и грубо вернул к реальности. — Их дирижабли! С севера! Две здоровенные туши, несутся на нас на всех парах!

Сладкий, медный привкус мести во рту тут же сменился знакомой, терпкой горечью прагматизма и ответственности. Моя маленькая, личная расплата была стремительной и до дикости удовлетворительной, но до смешного кратковременной. Шоу, как говорится, окончено. Пора было уносить ноги, пока нас не окружили и не добили, как подранка в поле.

— Отбой! Все по местам! Полный вперёд, на юг! — заорал я, отрываясь от пулемёта.

Адреналин ещё плясал в жилах, но ярость уже отступила, сменившись знакомым, леденящим душу расчётом. Пора было зализывать раны и считать потери.

Мы рванули, оставляя позади дымящиеся руины завода. Наши эмиттеры снова загудели, создавая завесу статических помех для двух дирижаблей, что уже вынырнули из-за горизонта. Пусть попробуют найти нас в этом электронном тумане.

Я подошёл к Кларити. Она всё ещё стояла, прислонившись к стене, и держалась за плечо. Её лицо было бледным, но сжатые губы выдавали не боль, а скорее ярость.

— Покажи, — приказал я, и мой голос прозвучал резче, чем планировалось.

Она молча отняла руку. На её коже, чуть ниже ключицы, уже расползался тёмно-багровый, отвратительный синяк. Сквозного ранения не было, кость, слава всем чёртям, цела.

Пустяк. Ссадина, которую любой из моих людей отряхнул бы с усмешкой. Но вид этой фиолетовой отметины на её коже снова заставил что-то холодное и опасное шевельнуться у меня внутри.

— Глупость, — прошипела она, но на этот раз её взгляд был прикован не к своей ране, а ко мне. В её глазах не было страха, лишь острая, аналитическая ярость. — Рисковать кораблем, экипажем, всей операцией… из-за царапины. Это была непростительная эмоция, Джеймс.

Я шагнул ближе, перекрывая ей путь. Моя рука поднялась и сжала её здоровое плечо. Не для утешения. Для утверждения.

— Это не царапина, — ответил я, и каждое слово было обточенным, как лезвие. — Это они перешли черту. Они подняли руку на тебя. И я просто напомнил им, что за это бывает.

Мы приземлились в нашем укрытом ангаре, глубоко на дне Поднебесья, где рёв двигателей тонул в привычном гуле трущоб. Технически триумф был полным.

Завод лежал в руинах. Их хвалёная магическая защита, этот символ неприкосновенности, была обращена в пыль. Слово «Призрак» теперь будут шептать с ужасом в сияющих залах Совета.

Но когда я стоял и смотрел, как Лира, хмурясь, накладывает тугую повязку на плечо Кларити, я понимал: сегодня мы выиграли не просто бой. Мы пересекли другую черту. Они посмели ударить в то, что было моим. Не в мой корабль, не в моё орудие. В неё. И мой ответ — тот яростный, слепой шквал огня — был посланием, понятным без слов. Они это запомнят. Надолго.

Кларити поймала мой взгляд поверх головы Лиры. Её лицо было бледным от боли, но губы дрогнули в слабой, победоносной улыбке.

— Сработало, — выдохнула она, и в её голосе звучала усталая гордость гения. — Всё сработало, как я и планировала. Их щиты не просто пали. Они исчезли'.

— Да, — согласился я, подходя ближе. Моя тень накрыла их обеих. — Ты переписала правила игры.

Я посмотрел на повязку, за которой угадывался багровый синяк.

— Но в следующий раз, — продолжил я, и мой голос стал тихим и опасным, — я не позволю им даже поднять на тебя глаз. Не говоря уж о арбалете.

Она не спорила. Не напомнила мне о тактике, о рисках, о неоправданной эмоции. Она просто смотрела на меня, и в её молчании, в этой тихой покорности факту, было всё, что мне нужно было знать.

Её боль стала моей болью. Её война — моей войной. И та хрупкая, невидимая граница, что когда-то разделяла лидера и оружейника, союзника и партнёра, окончательно стёрлась. Теперь мы были одним целым. И любой, кто посмеет тронуть одно, будет иметь дело с другим.

Мы вернулись в оранжерею, и привычная, густая тишина встретила нас как старый, молчаливый друг. Воздух, напоённый запахом влажной земли, зелени и нежных цветов, стал настоящим бальзамом после едкого дыма, гари и запаха расплавленного металла, что въелся в одежду и волосы.

Адреналин, что всё это время гнал меня вперёд, наконец отступил, оставив после себя лишь пустоту и лёгкую дрожь в коленях. И боль. Тупую, ноющую, которая с каждым ударом сердца отзывалась огненной пульсацией в плече. Каждый шаг давался с трудом, заставляя стиснуть зубы.

Джеймс провёл меня через мастерскую в небольшую спальню, его рука, лежащая под моим локтем, была твёрдой и неоспоримой опорой. Он не задавал вопросов, не произносил пустых слов утешения.

Его молчание в тот момент было красноречивее любых расспросов — оно говорило о сосредоточенности, о полной поглощённости тем, что происходит здесь и сейчас.

— Садись, — его голос прозвучал приглушённо в тишине маленькой комнаты. Он не просил, он констатировал, мягко указывая на край кровати.

Я послушно опустилась на матрас, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым, безжизненным грузом. Вся энергия, всё напряжение боя разом испарились, оставив лишь оболочку и это назойливое, жгучее напоминание о случившемся.

Он отошёл к небольшому умывальнику в углу. Я слышала, как он наливает воду в таз, как открывает и закрывает крышку старой металлической аптечки, перебирая её содержимое.

Эти звуки — плеск воды, лёгкий звон склянок — были такими обыденными, такими мирными. Но в них была странная, почти умиротворяющая ритуальность.

Он не был сейчас ни Безумным Джеймсом, ни лидером восстания. Он был просто человеком, который готовился ухаживать за другим. И в этой простоте была невероятная сила.

Он вернулся через несколько минут, и в его руках был жестяной таз с водой, аккуратная стопка чистых, хоть и потертых полотенец, и небольшая деревянная шкатулка с потертой крышкой — та самая, в которой, как я знала, он хранил самое необходимое для таких случаев.

Он не сел рядом на койку, а опустился передо мной на одно колено, опустившись до моего уровня. Его движения, обычно резкие и экономные, сейчас были другими — выверенными, медленными, будто он имел дело с хрупким и сложным механизмом, который боялся повредить.

— Покажи, — сказал он снова, и на этот раз его голос был совсем тихим, почти шепотом, но в нем не осталось и следа вопроса — только тихая, но непререкаемая команда.

Я молча кивнула, сжав зубы от предстоящей боли, и начала с трудом стягивать с себя поврежденную куртку. Лира, конечно, старалась, как могла, пока он был на мостике — кое-как обработала и перевязала. Получилось, честно говоря, не ахти, но в той суматохе это было лучшее, на что она была способна.

Рука двигалась с трудом, каждый мускул ныло и горел. Но самое противное случилось, когда ткань на спине, прилипшая к запекшейся крови, начала отрываться. По коже пробежала огненная волна, и я не смогла сдержать короткий, сдавленный вздох, вцепившись пальцами в край матраса.

И тогда его пальцы коснулись меня. Те самые пальцы, что еще недавно с такой силой вжимали гашетку пулемета, что без тени сомнения могли сломать кость, — теперь двигались с поразительной, почти пугающей нежностью.

Он не рвал и не тянул грубо. Он действовал медленно и аккуратно, сантиметр за сантиметром, приподнимая ткань и отделяя ее от раны, будто разворачивал бесценный древний свиток, который мог рассыпаться от одного неверного движения.

Он смочил уголок чистого полотенца в прохладной воде и осторожно, едва касаясь, промокнул края раны, размачивая запекшуюся кровь. От неожиданного холода я снова непроизвольно вздрогнула. Его рука тут же замерла в воздухе, будто он был пойман на чем-то запретном.

— Все в порядке, — прошептал он, и его дыхание, теплое и ровное, коснулось моей обнаженной кожи, вызвав бег мурашек. Он выдохнул, и только тогда продолжил свою работу, его движения снова стали плавными и уверенными. — Просто синяк. Повезло, можно сказать.