С этого момента я больше не Дарис из Поднебесья. Не брат Джеймса. Не тот, кто делил с ним последнюю краюху хлеба. Я — Советник Лилилграда. Я — Палач.

И я сожгу дотла тот мир из ржавчины и отчаяния, который когда-то с гордостью называл домом. Я сотру его с лица земли. Ради будущего, которое теперь безраздельно принадлежало мне. И ради того, чтобы доказать — тому мальчишке из подполья, и всем этим золочёным лицам вокруг — что я сделал правильный выбор.

Джеймс повёл меня по бесконечным, похожим друг на друга, как близнецы, тоннелям. Я уже сбилась со счёта поворотам, просто плетясь за его уверенной, хоть и хромой, походкой, доверившись ему, как слепой поводырю.

Мы спускались всё ниже, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, гуще, насквозь пропитанный запахом старой ржавчины, влажного камня и чего-то ещё, глубокого и древнего.

Я в сотый раз проигрывала в голове, куда же он может меня привести. В очередную мрачную пещеру, заваленную хламом? В сырой подвал, где капает вода? Я была морально готова ко всему. Ко всему, кроме того, что увидела в итоге.

Он остановился перед ничем не примечательной, покрытой потеками ржавчины металлической дверью, будто вросшей в скальную породу.

— Мы пришли, — просто сказал он.

Потом взялся за массивный штурвал, похожий на корабельный. Раздался скрежет и резкое шипение пневматики, и тяжёлая дверь с лязгом отъехала в сторону.

И тогда меня ударил в лицо запах. Не машинного масла, не пота и не гари. А земли. Свежей, влажной. Зелени. И цветов. Настоящих, живых цветов. Я застыла на пороге, не в силах сделать шаг, пока разум отказывался верить тому, что сообщали ему органы чувств.

Я застыла на пороге, пальцы впились в шершавый косяк двери, будто я боялась, что одно неловкое движение — и это хрупкое видение рассыплется, как мираж. Мои глаза, привыкшие к серости, ржавчине и тусклым неоновым вспышкам, отказывались верить.

Прямо передо мной, в самом сердце этого индустриального кошмара, за стеной из бетона и стали, прятался… живой сад. Настоящая, дышащая оранжерея, укрытая в каменном чреве Поднебесья, как драгоценная жемчужина в грубой раковине.

Под высоким сводчатым потолком, с которого свисали настоящие, зеленые лианы, горели большие, сложной конструкции лампы. Они излучали тёплый, желтоватый, удивительно мягкий свет, так похожий на свет настоящего солнца, которое я, казалось, уже и не надеялась увидеть.

Они освещали изумрудный, ровно подстриженный ковёр травы, аккуратные клумбы, где росли цветы — не ядовитые неоновые мутанты с болот, а настоящие, хрупкие, с бархатистыми лепестками алого, синего и лилового оттенков. И даже одно небольшое, но крепкое деревце с широкими, глянцевыми листьями гордо тянулось вверх, к этому искусственному, но такому желанному небу.

Я сделала глубокий, жадный, почти судорожный вдох. И обомлела. Воздух… он был чистым. Влажным, прохладным и кристально чистым. Он пах жизнью. Пах свежей землёй, сочной зеленью, сладковатым ароматом цветов и чем-то ещё, неуловимо знакомым — запахом утра после дождя.

Впервые за долгие дни, недели или, чёрт возьми, целую вечность, мои лёгкие не свело от спазма гари, смрада и химической вони. Я дышала, и каждая клетка моего тела, отравленная ядами Поднебесья, словно оживала.

А посреди этого невозможного, этого тихого, цветущего рая стоял небольшой, но крепкий, основательный дом. Его стены были сложены из тёмного, отполированного до мягкого блеска дерева, а вставки из блестящего металла отливали тёплой медью в свете ламп. Он выглядел… уютным. Точь-в-точь как дома из старых, потрёпанных книг, что я читала в Академии — из времён до Великого Разделения, до того, как мир погрузился в вечную тень и разлад.

— Как… — я прошептала, и голос сорвался, застряв в пересохшем горле. Больше я не могла вымолвить ни слова.

Это было за гранью возможного, за гранью любой логики. Это было чудо. Чудо более сильное, более настоящее и трогающее до слёз, чем любая магия, любая технология, которые я когда-либо знала.

Джеймс стоял рядом, молча наблюдая за моей реакцией, за тем, как дрожит моя рука на косяке. И на его обычно непроницаемом, высеченном из камня лице я впервые увидела не маску лидера, стратега или сурового бандита.

Я увидела тихую, глубокую, сдержанную, но оттого не менее яркую гордость. Гордость творца, сумевшего вырастить жизнь посреди смерти.

Джеймс молча провёл меня внутрь дома, и с первым же шагом я погрузилась в совершенно иную реальность. Воздух здесь был другим — тёплым, сухим, с густым ароматом выдержанной древесины, старой кожи и едва уловимым, но знакомым запахом свежей краски и олифы.

Всё здесь было продумано до мелочей, каждая деталь лежала на своём месте, создавая ощущение не стерильной строгости, а глубокого, осмысленного порядка.

Мы прошли через гостиную с низким, приземистым диваном, заваленным подушками, и настоящим, сложенным из грубого камня камином, в котором, я была уверена, зимой потрескивают настоящие дрова. Заглянули в крошечную, но уютную кухню, где на полках аккуратно стояла медная посуда, поблёскивая в свете настенных светильников.

Потом мужчина показал спальню — с широкой деревянной кроватью, покрытой плотным, узорчатым покрывалом, и — у меня сердце ёкнуло — с настоящим, большим окном, выходившим прямо в сердце сада. Это был не просто временное убежище. Это был дом. Настоящий, живой, дышащий покоем и уютом дом.

А потом он подошёл к ещё одной, неприметной двери в глубине прихожей и толкнул её. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях, и моему взору открылась… мастерская.

Не тёмная, закопчённая конура, как я по наивности представляла себе рабочее место в Поднебесье, а просторное, высокое помещение, залитое ровным, белым, почти хирургическим светом, не дающим теней.

Всё здесь было идеально организовано для работы. Прочные, массивные верстаки из цельного металла, прикрученные к полу. Бесконечные полки, уставленные аккуратными рядами инструментов — от самых простых гаечных ключей и молотков до сложных, тонких приборов для калибровки и юстировки, о которых я только читала в академических учебниках. Мощные лампы на гибких кронштейнах, система принудительной вентиляции, тихо гудящая где-то за стенами, и даже небольшой, но исправный кран-балка под самым потолком. Всё, о чём только мог мечтать артефактор, всё, что было нужно, чтобы снова дышать полной грудью.

— Здесь есть всё для работы, — сказал Джеймс, обводя рукой это царство порядка, чистоты и безграничных возможностей. Его голос прозвучал приглушённо, почти с почтением, будто он находился в святилище. — Если чего-то не хватит — скажешь. Я найду. Доставлю.

Я медленно, почти на цыпочках, подошла к ближайшему верстаку и провела ладонью по его гладкой, холодной, идеально ровной поверхности. Это была не просто мастерская. Это была свобода. Возможность снова творить, чувствовать знакомый вес инструмента в руке, видеть, как из хаоса разрозненных деталей рождается нечто новое, цельное, живое.

В этот момент я окончательно поняла. Он купил меня. Но не угрозами, не шантажом, не обещаниями. А именно этим. Пониманием того, кто я есть на самом деле. И тем, что дал мне ключ от двери обратно к самой себе.

— Я построил это тайно, — его голос стал тише, почти приглушённым, и он отвернулся, глядя в окно на то самое деревце. — Годами. По камешку. Хотел сделать сюрприз… показать Дарису, что даже в этом навозе можно вырастить розы. Что мы не обречены вечно сидеть в грязи.

В его словах, таких простых, была такая бездонная, тихая грусть, что у меня в горле встал ком. Это место было не просто его личным проектом. Это была надежда. Осязаемая, пахнущая землёй и цветами надежда на то, что всё может быть иначе. Не для него одного, а для всего их проклятого города.

— Я хотел доказать ему, что мы можем не просто выживать здесь, отбиваясь, как крысы, — он сжал кулаки, и сухожилия на его руках резко выделились. — Мы можем жить. По-настоящему. Дышать чистым воздухом, видеть зелень, иметь свой угол, а не яму.