Но это была даже не боль — это было унижение. Они держали меня не как человека, а как вещь. Как неподъемный чемодан, который нужно донести до помойки, или как дикое животное, которое может укусить.

Вся моя магия, все те заклинания, что я так гордо изучала годами, вся моя гордость — растворились, испарились под этим железной хваткой.

Я не могла пошевелиться, не могла даже мысли собрать. Чувствовала себя только эту боль в руках и леденящую пустоту внутри. Сердце просто рухнуло куда-то вниз, провалилось сквозь землю и застряло где-то в подошвах ботинок.

Меня поволокли. Не повели, не попросили следовать — а именно поволокли, почти волоком. Мои ноги беспомощно цеплялись за неровности брусчатки, я спотыкалась на каждом шагу, а они лишь сильнее вжимали пальцы мне в плечи, не давая упасть, но и не давая идти нормально.

И вели они меня не по центральным, освещенным улицам, где изредка мелькали спешащие куда-то люди, а по каким-то задворкам, узким и грязным. Здесь пахло стоячей водой, чем-то прокисшим и разлагающимся, а под ногами хрустел хлам.

— Чтобы честных граждан не смущать, — бросил через плечо один из них, тот, что был помоложе.

Его напарник лишь коротко хмыкнул в ответ. Звук был таким знакомым, таким бытовым, будто они обсуждали погоду.

Ага, понятно. Значит, я уже настолько отброс, что на меня даже смотреть неприлично. Чтобы честные лилилградцы, спеша по своим важным делам, не увидели это жалкое зрелище и не запачкали взгляд. Ясно. Предельно ясно.

А они, таща меня, еще и бубнили без остановки, точно две старые, уставшие от жизни бабки на рынке. Один ворчал, другой вставлял свои пять копеек.

— Вот чего тебе в своей яме не сидится? — сипел старший, его дыхание было тяжелым. — У всех же как? Устройся на работу, как нормальные люди, получи прописочку, потом и приходи в Лилилград с миром. А нет — так и сиди у себя, нечего тут шляться.

— Мечтают все за наш счет поживиться, — поддакивал второй, с непередаваемой усталостью в голосе. — Легко все хотят. А мы тут потом разгребай.

Яма? Лилилград? Это что, названия? Лилилград, понятное дело, этот железный ад. А яма… Это слово звучало мрачно и окончательно, как приговор. Не «дом» и не «район», а именно «яма».

Меня трясло. От ярости. От унижения. Я, Кларити Доусон, чьи предки советовали королям, которую хвалили профессора Академии… Меня тащили в какую-то яму за то, что я не вписалась в их идиотские правила!

Я пыталась соображать, запоминать путь, но у меня перед глазами все плыло от злости и страха. Одинаковые ржавые стены, одинаковые вонючие переулки. Одно сплошное серое пятно.

И вдруг мы вышли на открытое место. Я подняла голову и обомлела. Прямо передо мной зияла огромная, просто бездонная пропасть. А через нее был перекинут чудовищных размеров мост. И под этим мостом… Боги. Там была жизнь.

Вот оно. «Яма».

Слово оказалось не ругательством, не фигурой речи. Оно было ужасающе буквальным. Прямо передо мной, у самых ног, земля обрывалась, открывая гигантскую, уходящую в непроглядную темноту пропасть. И на ее дне… копошилась жизнь. Целый город, встроенный прямо в стены этого каменного чрева.

Это был не просто бедный район. Это был муравейник, слепленный из того, что, видимо, считалось здесь домами. Они лепились друг к другу, нависали один над другим, образуя хаотичные, опасные террасы.

И даже с первого взгляда была видна жесткая иерархия: чем выше, к самому краю обрыва, тем постройки были приличнее — там виднелись хоть какие-то остекленные окна, ровные стены.

А чем глубже уходил взгляд в эту бездну, тем больше она напоминала гигантскую, дымящуюся свалку, в которую каким-то чудом вселились люди.

И все это пространство было опутано паутиной. Паутиной из мостов — больших и шатких, кривых и скрипучих. Они тянулись от одной стены каньона к другой, создавая жутковатую, многоэтажную паутину, по которой, как насекомые, копошились крошечные фигурки.

Так вот оно какое, Поднебесье. Место, куда меня вышвыривали. Оно было в тысячу раз хуже, чем самые мои мрачные предположения. Хуже, чем самое дрянное и зловонное предместье нашего города. Это был конец света, расположенный вертикально.

— Чего встала, как вкопанная? Спускайся давай, не задерживай, — сиплый голос стража вырвал меня из оцепенения.

Он грубо толкнул меня в спину, подталкивая к краю платформы, где стояла хлипкая, проржавевшая металлическая клетка. Лифт. Так вот как сюда спускаются. Не по лестнице, не по дороге — а вот так, на этом шатком подобии лифта, прямо в глотку бездны.

Перед тем как шагнуть в эту скрипучую конструкцию, я на секунду задержала взгляд наверху. На ровных, чистых линиях Лилилграда, на его аккуратных фонарях и относительно свежем воздухе. На том мире, который только что от меня отрекся, вышвырнул за борт, как ненужный балласт. И этот мир, такой близкий и такой недоступный, был теперь для меня наглухо закрыт.

Сердце колотилось где-то в горле. Я с силой дернула массивный, заскорузлый рычаг.

Лифт содрогнулся и с таким скрежетом, будто его последний раз смазывали при моей прабабке, дернулся и пополз вниз. Ощущение было такое, будто земля уходит из-под ног в самом прямом смысле. Сердце провалилось куда-то в каблуки и продолжало падать вместе с этой проклятой железной коробкой, завывающей на всех своих болтах.

Через решетку я видела, как те двое стражей наверху в последний раз плюнули в пропасть за мной, будто стирая с рук мою пыль, небрежно развернулись и пошли прочь, не оглядываясь. С глаз долой — из сердца вон. Для них я была уже решенной проблемой, закрытой темой.

А я все ехала вниз. И чем глубже я погружалась, тем откровеннее и страшнее становилась картина. Все эти домишки, которые сверху казались просто бедными, вблизи оказались настоящими развалюхами, слепленными из ржавого листового металла, гниющих досок и того, что когда-то было кирпичом. По стенам текли какие-то ржавые трубы, с кривых, покосившихся балконов свисало рваное, серое белье. Все было покрыто толстым, многослойным налетом грязи, копоти и отчаяния.

И люди. На верхних мостиках они еще как-то держались, ходили с видом, будто у них есть дело. Но чем глубже, тем больше становилось сгорбленных спин, потухших, пустых глаз и одежды, которая висела на них просто тряпьем, не скрывая худобы и усталости. Я словно прокатилась на социальном лифте в самый настоящий ад, с остановками на каждом новом уровне нищеты и отчаяния.

Воздух становился все гуще и вонючее. Едкий запах плесени, дешевого перегара, немытых тел и чего-то протухшего пробивался даже сквозь сквозняк в движущейся клетке.

А звуки… Они нарастали снизу, как гул из преисподней. Приглушенные крики, какой-то пьяный, истеричный смех, лязг железа, плач ребенка. Ничего, абсолютно ничего общего с ровным, интеллигентным гулом академических залов или благоговейной тишиной библиотек.

Лифт наконец ткнулся во что-то с глухим, окончательным стуком. Приехали. Дно. Я все еще вцепилась в холодные, шершавые прутья решетки, белыми костяшками пальцев. Выйти… Выйти туда? Это было похоже на шаг в клетку с голодными, дикими зверями. Каждый инстинкт кричал, что назад дороги нет.

Я была в аду. И у этого ада было очень точное, исчерпывающее название — Поднебесье.

Зал заседаний Совета Лилилграда был тем местом, где деньги и власть пахли не просто деньгами и властью. Здесь пахло дорогим воском для полировки столешниц из черного дерева, тончайшим ароматом выдержанного коньяка в хрустальных бокалах и едва уловимым, но стойким запахом страха. Он витал в воздухе, смешиваясь с духами сильных мира сего, — призрачный, не признаваемый вслух, но знакомый каждому.

Длинный, отполированный до зеркального блеска стол отражал в себе тяжелые хрустальные подвески люстр, разбивая их свет на сотни холодных бликов. А по стенам, в золоченых рамах, портреты бывших правителей смотрели на нынешних хозяев города с молчаливым, почти осязаемым укором.