Казалось, их нарисованные глаза следят за каждым жестом, осуждая мягкотелость и нерешительность.

И в этой гробовой, напыщенной тишине, как обухом по голове, прозвучал голос советника Агриппины. Женщина с лицом, на котором вечное, маниакальное недовольство жизнью и окружающими высекло несколько лишних, несмотря на все усилия косметологов, морщин, резко вскочила с места.

Ее дорогой, расписной шелковый веер, который секунду назад лениво обмахивал ее разгоряченное лицо, с гневным треском хлопнул по глянцевой столешнице, оставив микроскопическую царапину.

— Я требую их уничтожения! — ее голос, обычно сладкий и тягучий, как патока, сейчас резал воздух, как осколок стекла. — Всех, до последнего! Засыпать эту проклятую яму щебнем и известью и забыть, как страшный сон, что они когда-то ползали у нас под ногами!

Она не уточняла, о ком речь. Все и так понимали. «Нижние». Обитатели Поднебесья. Те, чье существование было неприятным, но до поры терпимым фоном для жизни верхнего города.

Очередное нападение на ее фармацевтическую фабрику «Серебряный Флакон» свело на нет прибыль за целый квартал. Кто-то — наглый, неуловимый и страшный в своей дерзости — пробился сквозь два кольца вооруженной охраны, не просто что-то украл, а методично разгромил цех по производству эликсиров, унес ящики с дорогущими, редчайшими реактивами.

И самое унизительное, самое жгучее — оставил на стене директорского кабинета насмешливый, примитивный рисунок: крысу, вскрывающую бутыль с ядом.

— Мои убытки исчисляются десятками тысяч крон! — Агриппина говорила, и ее пальцы, унизанные массивными перстнями с темными камнями, бессильно сжимались в воздухе, будто вцепившись в глотку невидимого врага.

Но в ее глазах, помимо ярости раненой хищницы, плескалось нечто большее. Там был страх. Животный, иррациональный, плотоядный страх перед теми, кого она считала грязью. Перед теми, кто жил внизу, в темноте и грязи, и осмелился поднять голову, бросив вызов ей лично.

Остальные члены Совета слушали ее тираду с разной степенью участия. Старый Годрик, чьи интересы уже тридцать лет лежали в области металлургии и выплавки стали, скучающе разглядывал замысловатый лепной узор на потолке.

Его коллега, грузный владелец транспортных дирижаблей, вполуха кивал, погруженный в собственные проблемы с зарождающимся профсоюзом пилотов, которые грозили сорвать выгодный контракт с соседним герцогством.

Воздух в зале, пропитанный дорогими духами Агриппины, ароматом старого дерева и дорогого табака, сгущался от мыслей, которые никто не решался озвучить вслух.

Все они знали, что проблема с «нижними» обостряется. Но засыпать «яму»? Уничтожить Поднебесье? Это было все равно что отрубить себе ногу, потому что натерла мозоль. Кто тогда будет работать на их фабриках, чинить их трубы и вывозить их мусор за гроши?

Нет, мысль Агриппины была слишком радикальной, слишком дорогой и слишком опасной. Но семя страха было брошено. И оно уже начало прорастать.

Советник Кассиан, сухопарый мужчина с лицом, на котором вечное недоверие к миру вывело тонкие, словно прочерченные пером, морщины, неспешно поправил пенсне на переносице.

Казалось, даже этот простой жест он совершал с расчетом, без лишних движений. Его длинные, костлявые пальцы, привыкшие листать бесконечные гроссбухи и сводить балансы, плавно сложились перед собой в аккуратный, почти молитвенный замок, легший на отполированную столешницу.

— И кто же тогда будет работать на ваших восстановленных, сияющих фабриках, дорогая Агриппина? — его голос прозвучал ровно, монотонно, как тиканье дорогих настольных часов. В нем не было ни капли эмоций — ни гнева, ни сочувствия, только чистый, холодный расчет. — Наши собственные, уважаемые граждане Лилилграда? И платить им втрое, а то и впятеро больше за ту самую «грязную» работу, на которую они и пальцем не захотят пачкать?

Он сделал намеренную паузу, позволив этому неудобному вопросу повиснуть в напряженном воздухе зала, уже напоенном дорогими духами и теперь еще и потаенной тревогой. Он видел, как у некоторых из его коллег слегка дернулись уголки губ или они потупили взгляд. Все они прекрасно понимали, о чем он.

— Позвольте напомнить вам, уважаемые коллеги, сухие, но весьма красноречивые цифры, — Кассиан продолжил так, словно зачитывал скучный, но жизненно важный отчет бухгалтерии. — Экономия на фонде оплаты труда жителей Поднебесья только за один прошлый квартал не только с лихвой покрыла все их… недавние шалости, как вы изволили выразиться, но и принесла в общую казну, а значит, и в ваши личные карманы, чистую сверхприбыль в размере семнадцати процентов. Семнадцать! — он кивнул в сторону грузного владельца дирижаблей, который наконец оторвался от своих мыслей и насторожился.

Агриппина, сидевшая напротив, попыталась было вставить хоть слово. Ее щеки пылали унизительным румянцем, губы уже сложились для язвительной реплики, но Кассиан, не повышая тона, мягко, но с железной неумолимостью парировал, даже не дав ей раскрыть рот:

— Платить нашим гражданам достойную, как сейчас модно говорить, «белую» зарплату — это значит в мгновение ока поднять себестоимость, а следовательно, и отпускные цены на все ваши чудодейственные микстуры, порошки и эликсиры. И это, — он медленно обвел взглядом всех присутствующих, на секунду задерживаясь на каждом, — неминуемо и очень ощутимо ударит по карману каждого, кто сидит в этой комнате. Прямо или косвенно. Ваши транспортные расходы взлетят. Ваши металлоконструкции, Годрик, подорожают. И так далее.

Его тон был холодным и отрезвляющим, как ушат ледяной воды посреди истерики. Для Кассиана обитатели низа не были ни бунтовщиками, ни людьми со своими страстями. Они были просто строкой в бесконечном балансе. Строкой дешевой, эффективной и, что самое главное, легко заменяемой в бухгалтерских книгах, но не в реальности.

Агриппина, сраженная этой каменной логикой, бессильно опустилась в свое обитое дорогой кожей кресло, с грохотом задвинув его. Ее пыл, ее ярость и ее страх разбились вдребезги о непробиваемую стену цифр и финансовой целесообразности.

Она, отведя взгляд в окно, за которым безмятежно сияли чистые улицы Лилилграда, в сторону той самой «ямы», чье экономическое значение только что было так весомо подтверждено. Ей нечего было возразить. Цифры были против нее.

По столу прокатилось несколько кивков. Не горячих, не одобрительных, а деловых и согласных. Кошельки, как всегда, оказались самым веским аргументом в споре с гуманностью.

Советник Валерий, изящный мужчина, чья главная обязанность заключалась в поддержании безупречного блеска и лоска Лилилграда, скептически, почти болезненно, поднял тонко выщипанную бровь.

Он смотрел на Кассиана так, будто тот только что предложил развести в парадном бальном зале самый настоящий свинарник.

— Прекрасные цифры, Кассиан, не спорю, — начал он, и его голос звенел, как тончайший хрустальный бокал, по которому слегка стукнули. — Но позволь спросить, великий бухгалтер: и где же мы их будем селить, всех этих… трудолюбивых работяг, если, как ты столь разумно предлагаешь, оставим их в живых и здоровых?

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.

— Здесь, среди нас? В наших чистых, благоухающих кварталах? В наших домах с видом на парки, а не на помойки?

Он плавно поднялся с места, отряхивая с рукава своего сюртука невидимую пылинку, и театрально обвел зал взглядом, полным неподдельного, физиологического отвращения.

— Коллеги, не забывайте, чем является Лилилград! — его голос зазвучал пафосно и проникновенно. — Это не просто город. Это — жемчужина в короне империи, средоточие культуры, утонченности и благополучия! Присутствие этой… черни… этой грязной, неотёсанной массы осквернит всё, что мы так лелеем! Они превратят наши парки в вытоптанные пустыри, наши улицы — в зловонные базары, а наш воздух, напоенный ароматами цветущих садов, — в ту самую удушливую смесь, которой они дышат в своей яме!

Он выдохнул последнее слово с таким трепетом, будто говорил о величайшей святыне, которую вот-вот осквернят.