— Мы с ним! — быстро, почти по-детски, выпалила Анэн, указывая пальцем на Джека. Её глаза были широко раскрыты, она старалась выглядеть наивной и испуганной. — Мы все вместе. Просто… осматриваем достопримечательности. Ваш город такой… необычный.

В воздухе повисла пауза. Стражник с шрамом не двигался, его лицо оставалось каменной маской. Он не сводил с них глаз, взвешивая, вычисляя.

Абсурдность их заявления висела в воздухе густым, невидимым туманом. Сработает ли эта отчаянная, нелепая ложь, сейчас должны были решить его холодные, ничего не выражающие глаза.

Пока лидер с шрамом держал их на прицеле своего взгляда, второй стражник, более молодой и коренастый, грубо прошелся по комнате.

Он заглянул под продавленную кровать, отодвинул грязную занавеску у крошечного умывальника, сгреб в охапку их нехитрый скарб и отшвырнул его обратно.

Он искал оружие, механизмы, что-то явно запрещенное — следы, которые могли бы выдать в них не тех, за кого они пытаются себя выдать.

Третий, стоявший в дверях, не спускал с них холодных глаз. Он изучал их лица, ловил каждое движение, каждую непроизвольную дрожь, выискивая малейшую трещину в их легенде. Они были как хищники, чуявшие ложь по запаху.

— Откуда прибыли? — резко, как удар хлыста, прозвучал вопрос лидера, снова обращенный к Джеку. Вопрос, на который у них не было готового ответа.

— С Восточных равнин, — почти не задумываясь, ответил Джек, его голос звучал устало и правдоподобно. Он сделал небольшую паузу, как бы подбирая слова. — Это… далекие земли. Глухая провинция. Вы, наверное, даже не слышали о таких.

Стражник с шрамом промолчал, его глаза ещё на мгновение задержались на лице Джека, затем скользнули к Максиму и Анэн, которые старались дышать ровно и не выдавать внутренней паники.

Молодой стражник, закончив свой беглый обыск, развёл руками — комната чиста. Ни оружия, ни чертежей, ничего, что могло бы подтвердить их опасность. Только три растерянных, чужака в захудалой гостинице.

Казалось, тишина длилась вечность. Наконец, лидер фыркнул, его интерес к ним явно угас.

— В следующий раз — без пропуска не селитесь, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к выходу. — И не шляйтесь по городу без дела.

И так же внезапно, как и появились, они ушли. Дверь захлопнулась, оставив после себя гулкое молчание и запах чужого металла.

Грохот захлопнувшейся двери отозвался в маленькой комнате оглушительным финальным аккордом.

И тут же наступила тишина — густая, гробовая, давящая. Её нарушал лишь прерывистый, учащённый ритм их дыхания. Казалось, они боялись сделать лишний звук, чтобы не вернуть стражников обратно.

Анэн обхватила себя за плечи, будто внезапно замёрзла, и сглотнула комок, подступивший к горлу. Её пальцы впились в ткань рубашки, пытаясь остановить дрожь.

Максим, словно у него подкосились ноги, медленно опустился на край кровати. Он провёл ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль, и вздохнул так глубоко, будто не дышал все это время.

Джек Талэо всё ещё стоял у стола, застывший, как изваяние. Его плечи были напряжены до предела, спина — прямая и негнущаяся. Он прислушивался к удаляющимся в коридоре тяжёлым шагам, следя за тем, чтобы они действительно ушли, не вернулись, не передумали. Лишь когда звуки окончательно затихли в глубине здания, его осанка чуть дрогнула, выдав колоссальное внутреннее напряжение.

Они молчали несколько долгих минут, позволив адреналину, что огненной лавой бежал по венам, медленно отступать. Оставляя после себя лишь пустую, сладковатую усталость и лёгкую тошноту. Опасность миновала. Пока. Но это «пока» висело в воздухе, как отравленный воздух Поднебесья.

— Боги… — выдохнула наконец Анэн, и её голос прозвучал хрипло и почти срывался. Она снова сглотнула, зажмурилась. — Я думала, сейчас…

Она не договорила. Не стала. В этом не было нужды. Вся гамма пережитых за эти минуты эмоций — леденящий страх, животное желание выжить, парализующее ощущение полной беззащитности — была написана у них на лицах.

Они поняли это без слов. Они были чужаками в смертельно опасном мире, и их первая схватка с его реалиями едва не стала последней. И самое страшное было в том, что они это прекрасно понимали.

Тишину, наконец, нарушил Максим.

Он оторвал ладонь от лица и посмотрел на Джека. И по его лицу, ещё бледному от недавнего страха, медленно поползла широкая, немного дурацкая, но самая искренняя улыбка, которую он мог изобразить.

— Ну что? — он подмигнул магу времени, и в его голосе снова зазвенел тот самый авантюрный задор, что так раздражал и одновременно притягивал. — Я же говорил. Сработало! Туристы, блин! Кто бы мог подумать?

Джек Талэо медленно, будто костяная статуя, оживающая после долгого сна, повернулся к нему. Его лицо, обычно представляющее собой маску полного самообладания, дрогнуло. Уголки его губ на мгновение поползли вверх, создав нечто, что у любого другого человека можно было бы с натяжкой назвать улыбкой.

— Сработало, — сухо подтвердил он, и его голос был похож на скрип старого механизма. — На этот раз. В следующий, когда нас будут допрашивать не рядовые головорезы, а кто-то поумнее, нам может так не повезти'.

Но даже его скептический, предостерегающий тон не мог скрыть лёгкого, едва уловимого оттенка в его голосе. Это было нечто среднее между усталым облегчением и… уважением. Признанием того, что эта отчаянная, абсурдная идея, родившаяся в панике, сработала там, где могла бы провалиться любая продуманная легенда. Она спасла их от допроса, а возможно, и от чего-то гораздо худшего.

Они всё ещё были в логове зверя. За стенами этой конуры продолжался хаос, и где-то в этом аду была их цель. Но теперь у них появилось нечто большее, чем просто страх. У них была легенда. Хлипкая, нелепая, держащаяся на честном слове и актёрском мастерстве.

Но это была их единственная ниточка, связывающая их с призрачной, шаткой безопасностью в городе, где каждый следующий вдох мог стать последним.

Третий день. Или четвёртый? Я почти не помнила, когда последний раз спала. Веки были тяжёлыми, как свинец, а в висках отстукивал ровный, навязчивый ритм усталости. Но это была приятная усталость. Та, что приходила после долгой, честной работы, когда ты полностью погружён в процесс и забываешь о существовании всего остального мира. Она опьяняла сильнее любого вина.

Мои руки, покрытые мелкими царапинами и пятнами припоя, сами знали, что делать. Они паяли, гравировали микроскопические руны на внутренней поверхности резонаторов, собирали крошечные шестерёнки и пружинки в сложнейший механизм.

Воздух в мастерской был густым и сладковатым, пах озоном от магических разрядов, раскалённым металлом и маслом. Это был запах творения.

И я чувствовала себя… нужной. По-настоящему. Не обузой, не позором семьи, не слабым магом.

Каждый идеально откалиброванный инструмент, лежащий на своём месте, каждый кусок редкого сплава или кристалл, доставленный по моей просьбе, — всё это было молчаливым проявлением заботы. Суровой, деловой, но заботы. Здесь от меня чего-то ждали. Здесь в меня верили.

За стенами этой удивительной оранжереи, за её куполом из сияющих светильников, бушевал хаос Поднебесья. Грязь, нищета, насилие.

Но здесь, под искусственным, но таким тёплым солнцем, среди зелени и цветов, царил только один порядок — порядок, рождённый моей собственной волей и моими руками.

И вот он. Я завершала сборку. В моих руках лежал жезл длиной чуть больше предплечья, похожий на укороченный посох. Его корпус был выточен из тёмного, почти чёрного полированного металла, а на конце сиял, переливаясь внутренним светом, хрустальный фокус. Внутри — лабиринт резонаторов и усилителей, сплетённых воедино.

Он был готов. Первый плод моего союза с безумцем. Моё первое настоящее творение в этом мире, который стал моим домом, моей тюрьмой и моим шансом.

Я держала в руках не просто инструмент. Я держала оружие, способное изменить всё. И от этой мысли по спине бежали мурашки.