Мы стояли на капитанском мостике, и казалось, будто зависли не просто в воздухе, а между мирами. Сквозь утолщенное стекло открывалась картина, от которой каждый раз перехватывало дыхание. Весь город раскинулся под нами, как какое-то безумное, живое существо, испещренное огнями.

Лилилград наверху — холодный, идеальный, сверкающий тысячами ровных огней, будто россыпь бриллиантов на бархате. А там, внизу, в самой бездне, бушевало Поднебесье. Оно клокотало ядовитым алым неоном дешевых таверн, синими всполхами реклам и грязно-желтым светом окон, словно гигантская, незаживающая рана.

Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что я буду вот так вот стоять здесь, на капитанском мостике дирижабля, я бы решила, что у этого человека явные проблемы с головой.

Вспоминалось все это — операция по захвату — как какой-то сон, обрывочный и нереальный. Быстро, тихо, почти красиво. Никакой лишней суеты.

Мои штуковинки сработали на ура — магические щиты дока погасли ровно на те пятнадцать секунд, которые были нужны нашей группе. Верхние, конечно, подняли на утро невероятный вой, обыскали все нижние уровни, но искали они в своих трущобах, рыскали по подвалам.

Им даже в голову не могло прийти, что их гордость, их новейший дирижабль «Серебряный Феникс», уже не в доках, а надежно спрятан в тайном ангаре, о котором знали всего двое.

Джеймс вывез меня из Поднебесья той же ночью. С тех пор моей жизнью, моим домом, моей мастерской и моим единственным миром стал этот корабль. И он.

Он был рядом каждый день, каждый час. И что самое удивительное — он не был надзирателем. Не стоял у меня над душой, не требовал отчетов. Он был… соучастником. Партнером.

Я могла ночами чертить свои безумные схемы по переоборудованию систем корабля, а он сидел рядом, слушал мои, порой бредовые, идеи и задавал единственно важный вопрос: «Что нужно для реализации?».

А я, в свою очередь, слушала его. Его истории о том, каким был город раньше, о том, что он потерял, о той глубокой, тихой ярости, что копилась в нем годами. Я впитывала его боль, его такую же, как у меня, безумную мечту — не просто сломать систему, а построить на обломках что-то новое. Что-то лучшее.

Наши сумасшедшие идеи переплелись, срослись, как корни двух деревьев в тесном горшке. Теперь мы грезили об одном и том же призрачном, идеальном мире, который хотели построить вместе.

Он — несгибаемый лидер, само воплощение стальной воли. А я — его оружейник, его стратег, его источник технологий, которые должны были этот мир построить. Мы были двумя половинками одного целого, двумя шестеренками, которые, наконец, нашли друг друга и, сцепившись, запустили гигантский механизм перемен.

Сегодня ночью воздух на высоте был холодным, острым, разреженным. Он пах грозой, что собиралась где-то за горизонтом, дымом далёких фабрик и… свободой. Настоящей. Не вымышленной, не украденной, а той, что я впервые за долгие недеи ощутила полной грудью.

Джеймс стоял рядом, опираясь на свою трость. Он молчал, его профиль был обращён к городу, который он когда-то хотел изменить снизу, а теперь был готов поставить на колени сверху.

— Мы сделали это, — прошептала я, и мой голос, тихий, но чёткий, прозвучал невероятно громко в звенящей тишине, что висела между небом и землёй. — Мы действительно сделали.

Он медленно повернул ко мне голову. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло кабины, выхватывал из полумрака резкие, неуступчивые черты его лица.

— Мы только начали, — сказал он тихо. — Это всего лишь инструмент. Молоток, прежде чем занести его над головой врага.

Но в его голосе не было пренебрежения или разочарования. В нём звучала та же оглушительная, почти болезненная гордость, что переполняла и меня. Этот дирижабль, этот стальной левиафан, был нашим общим детищем.

Он был рождён из моего технического безумия и выкован его несгибаемой волей. И в эту ночь, паря над спящим городом, мы были не просто союзниками. Мы были королями и творцами. Властелинами ветра.

Мы спустились с мостика в бывший пассажирский салон. Теперь он мало походил на место для отдыха: роскошные ковры были застелены грубыми брезентами, а вместо изящной мебели повсюду стояли ящики с инструментами, деталями и рулонами моих чертежей. Это был наш штаб, наше летающее логово, наш единственный островок в небе.

Джеймс, прихрамывая, прошел к небольшой складской кладовке и через мгновение вернулся с пыльной бутылкой в руке.

— Нашёл в капитанском запасе, — сказал он, и в его голосе прозвучала редкая нота почти что озорства. — Думаю, мы это заслужили. Как минимум'.

Мы устроились на единственном уцелевшем кожаном диване, попивая терпкий, выдержанный напиток из простых металлических кружек, которые я использовала для машинного масла.

Вино было прекрасным, сложным, с нотами дуба и чего-то ещё, что я не могла распознать. Но его вкус мерк перед другим — вкусом победы, острым и сладким, что разливался по всему моему существу.

Джеймс сидел рядом, повернувшись ко мне, и смотрел так пристально, так неотрывно, что у меня по коже побежали мурашки. Это был не взгляд стратега или работодателя. Это был взгляд человека, который пытается разгадать самую сложную и увлекательную загадку в своей жизни.

— Знаешь, что я в тебе ценю больше всего? — его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово отпечатывалось в тишине салона.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Горло внезапно сжалось, а сердце застучало где-то в висках. Под его взглядом я чувствовала себя одновременно и могущественной, и беззащитной.

— Твой хаос, — сказал он, и слово прозвучало не как оскорбление, а как высшая форма признания. — Он… не испорченный. Не злой, не разрушающий всё просто так. Он чистый. Как шторм или извержение вулкана. Это просто сила природы. Ты не ломаешь их правила из злости или желания навредить. Ты просто… создаёшь свои. И они… — он сделал крошечную паузу, — прекрасны.

В этих словах не было лести. Была лишь констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой он отдавал приказы. И в этот момент я поняла, что он видит меня. По-настоящему. Не артефактора, не оружейника, а саму суть того, кто я есть. И он принимал её. Более того — он восхищался ею.

Его слова обожгли меня изнутри, сильнее, чем любой алкоголь. Они проникли глубже кожи, глубже костей, достигли той самой спрятанной части души, которую я всегда стыдилась.

Никто. Никогда. Ни один человек в моей прежней жизни не видел меня такой. Не называл моё безумие, моё «неправильное» видение магии — «прекрасным». Для них это было уродством. Для него — силой природы.

— Я всегда была неудачницей, — вырвалось у меня.

Я не смотрела на него, уставившись на тёмно-рубиновую гладь вина в своей заляпанной кружке.

— Той самой девочкой Доусон, чья магия была… не такой. Слишком приземлённой. Слишком осязаемой. Они хотели, чтобы я творила чудеса в воздухе, а я… я могла лишь вдохнуть их в металл.

— Они были слепы, — отрезал Джеймс, отпив глоток. Его глаза, тёмные и неотрывные, продолжали держать меня в плену. — Они смотрели на шестерёнки и видели хлам. Они не понимали, что держат в руках не кусок железа, а ключ. Ключ к миру, где их правила ничего не будут значить.

Разговор плавно перетёк, как река, меняя русло. Мы говорили о будущем. Не о том, что хотим разрушить, а о том, что можем построить после. Здесь, в этом суровом, жестоком мире, который стал нашим.

Мы говорили о городе, где магия и машины будут служить не горстке избранных, а всем. Где Поднебесье не будет ямой, а станет фундаментом. В его голосе звучала не просто месть, а видение. И я, к своему удивлению, разделяла её.

И тогда он замолчал. Резко, будто споткнувшись о невидимый порог. Его взгляд уплыл куда-то в сторону, сквозь стену дирижабля, в прошлое. Вся энергия, всё напряжение, что витало здесь сейчас, исчезло, сменившись тяжёлой, усталой печалью. Он вдруг показался не королём хаоса, а просто израненным человеком с грузом, слишком тяжёлым для одного.