Он не счёл меня сумасшедшей. Он принял мою реальность как ещё один факт в своём уравнении войны.

— Ты построишь себе безопасный мир здесь, — его голос вдруг стал тише, грубее, и в нём проскользнула странная, почти незнакомая нота. Нежность? Нет, скорее… решимость. — Своими руками. Своим умом. И я тебе в этом помогу. Помогу сделать так, чтобы таким как ты здесь было место, чтобы для тебя здесь было безопасно. Мы поможем друг другу воплотить наши мечты.

Он посмотрел на меня, и в его безумных глазах я увидела не жалость, а нечто иное. Признание. Признание равной.

— Это я обещаю.

Конечно, вот финальная, очень личная сцена этой главы.

Разговор как-то сам собой перетек в другое русло, будто прорвало плотину. Сначала я, поддавшись странному порыву, рассказала ему о своем детстве в знатной семье Доусон.

Не о торжественных приёмах и богатстве, а о вечном чувстве, что ты — бракованная деталь в отлаженном механизме. О том, как на тебя смотрят сквозь тебя, ожидая увидеть кого-то другого, более сильного, более «правильного». О бесконечном давлении и одиночестве, которое лишь глубже, когда ты окружён людьми.

Джеймс слушал, по-прежнему не перебивая, лишь изредка задавая короткие, точные вопросы, которые вскрывали самую суть: «А что ты чувствовала, когда чинила свою первую вещь?» или «Они боялись, что ты станешь сильнее?». А потом, когда я замолчала, начал рассказывать сам.

Его голос стал ровным, монотонным, будто он читал хронику давно минувших дней. Он говорил о двух мальчишках, оставленных матерью умирать в грязи Поднебесья. Не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть прямом.

О борьбе за каждую краюху заплесневелого хлеба, о первых потасовках, где победа означала право дышать ещё один день. И о клятве. О том, как они с Дарисом, прижавшись друг к другу в каком-то холодном подвале, поклялись, что изменят этот город. Что поднимут его из грязи, даже если для этого придётся утонуть в ней по уши.

Он рассказывал о боли предательства, но без той ядовитой злобы, которую я видела в его глазах раньше. Сейчас это звучало с горькой, усталой печалью, как констатация неизлечимой болезни. Как будто он уже смирился с фактом, но шрам всё ещё ноет при смене погоды.

Мы были из разных времён, из миров, разделённых пропастью в тысячу лет. Он — дитя хаоса и выживания, я — продукт порядка и магии, оказавшаяся ненужной.

Но в тот момент, в тишине мастерской, нас объединяло одно — мы оба были изгоями. Двумя одинокими душами, выброшенными своими системами за борт, и нашедшими друг в друге странное, неожиданное, но такое желанное пристанище.

Потом мы вышли в сад. Сидели на каменной скамье под искусственным, но тёплым небом его оранжереи, и смотрели на причудливые цветы, которых никогда не должно было быть на этом дне.

И тишина, что висела между нами, была уже не неловкой и тяжёлой, а спокойной, почти комфортной. Как между старыми друзьями, которым не нужны слова, чтобы понять боль друг друга.

Он развёл небольшой огонь на переносной горелке и с деловым видом принялся заваривать чай в маленьком, потертом котелке.

Процесс казался до смешного простым и обыденным на фоне всего, что нас окружало — магических жезлов и искусственного рая.

Когда чай заварился, тёмный и густой, он налил его в простую металлическую чашку и протянул мне.

— Пей. Выглядишь как смерть, — буркнул он, глядя куда-то мимо меня.

Я потянулась за чашкой, и в тот момент, когда мои пальцы обхватили тёплый металл, он не убрал свою руку. Наши пальцы случайно соприкоснулись.

И между нами пробежала крошечная искра статического электричества. Лёгкий, резкий щелчок, от которого мы оба вздрогнули, будто нас ударило током от одного из моих механизмов. Он резко отдернул руку, я чуть не расплескала чай.

Я подняла на Джеймса глаза, чтобы извиниться за неловкость, и замерла. Он смотрел на меня. Но это был уже не взгляд расчётливого стратега, оценивающего свой ценный актив, или даже товарища по несчастью.

Его взгляд был пристальным, изучающим, будто он впервые увидел не мои умения, а меня саму. И в глубине его обычно жёстких, как сталь, глаз появилась какая-то новая глубина, тревожная и затягивающая.

В них, в этих глазах, я увидела отражение собственного одиночества. И что-то ещё. Какую-то странную, неуместную нежность, которая казалась такой же чужеродной в этом месте, как и я сама. Это длилось всего одно мгновение, один укравшийся у времени вздох.

Он первым отвел взгляд, резко, словно поймав себя на чём-то запретном. Он сделал большой глоток из своей чашки, сморщился от горечи и прочистил горло.

— Завтра принесу тебе образцы их нового обмундирования, — сказал он, и его голос снова стал деловым и ровным. — Слухи ходят, что у верхних появилась какая-то новая защита на доспехах. Надо будет разобраться.

Он говорил о работе, о войне, о практических вещах. Но что-то в воздухе безвозвратно изменилось. Что-то незримое и хрупкое, что родилось в тишине после двух исповеданий и расцвело в мгновенном, случайном прикосновении. Теперь в нашем укрытии витал не только запах озона и цветов, но и тонкий, тревожный аромат возможности.

Джеймс ушел, и дверь в оранжерею тихо захлопнулась, оставив меня в одиночестве среди незавершённых чертежей и тихо жужжащих механизмов. Но на этот раз тишина не была гнетущей. Она была… наполненной.

Я ещё долго смотрела на ту дверь, словно ожидая, что он вернётся. Он был опасен. Непредсказуем.

Его мир, его методы — всё это должно было пугать меня до полусмерти. И где-то в глубине души этот страх ещё тлел. Но поверх него возникло нечто новое.

Он был честен со мной. Жестоко, прямо, без прикрас. И в его глазах, когда он смотрел на меня, я видела не просто ценную вещь, не инструмент. Я видела человека. Пусть и сломанного, пусть и безумного, но человека.

Я медленно подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к тому месту на тыльной стороне ладони, где коснулись его пальцы. Кожа всё ещё слегка пощипывала, будто сохранила память о той крошечной искре. Это было глупо. Детски. Но я не могла остановиться.

Впервые с того самого момента, как я очнулась в грязном переулке Лилилграда, отчаянная попытка выжить перестала быть просто вынужденным союзом по необходимости. Во мне шевельнулось что-то другое. Что-то тёплое и трепетное. Связь.

Он был моим якорем в этом безумном, опрокинутом мире. Той точкой опоры, которая не давала мне сорваться в пустоту. А я… я становилась его мечом. Остриём, которое он направит против своих врагов. Раньше эта мысль заставляла бы меня содрогнуться. Но сейчас, стоя в моём тихом, зелёном раю, с лёгким жжением на коже, она больше не пугала.

Она согревала изнутри тихим, упрямым огоньком. Возможно, здесь, на дне этой проклятой ямы, среди хаоса и копоти, я нашла нечто гораздо большее, чем просто убежище или шанс на выживание. Возможно, я нашла то, чего у меня не было даже в моём «идеальном» мире с магией.

Возможно, я нашла дом.

Дверь в номер гостиницы «Старая Шестерня» с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге возник запыхавшийся Максим. Он стоял, опираясь о косяк, его грудь вздымалась, а одежда была в пятнах пыли и пота, будто он только что пролез через какую-то трубу.

— Я кое-что услышал! — выпалил он, едва переведя дух.

Анэн и Джек, которые как раз ковырялись в своих мисках с какой-то мутной похлёбкой, тут же замерли. Анэн отставила миску, а Джек медленно положил ложку, его пальцы замерли в воздухе. Тишина в комнате стала напряжённой, ожидающей.

— На рынке, в этой чёртовой очереди за водой… все только об этом и говорят, — Максим сделал паузу, чтобы добиться максимального эффекта, смакуя момент. — Кларити. Говорят, она сбежала. Наверх, к своим, к магам.

Анэн нахмурилась, её брови сомкнулись в строгую линию.

— Сбежала? — переспросила она, и в её голосе зазвучало сомнение. — Но мы же сами видели, как эти сияющие придурки с солнцами на груди переворачивали всё вверх дном. Зачем им искать свою же шпионку? Это нелогично.