— И что же нам с этим делать? — его вопрос прозвучал так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук, но в нем чувствовалась тяжесть всех прожитых лет, всего его непростого пути.

Я не стала отвечать словами. Какие тут могли быть слова? Они казались сейчас слишком грубыми, слишком неуклюжими, чтобы выразить то, что творилось внутри.

Вместо этого я медленно подняла руку и прикоснулась к его щеке. Пальцы скользнули по жёсткой, колючей щетине, ощущая подушечками напряжение его скул.

Он замер, его глаза потемнели, стали почти черными, и в них угасли последние следы неуверенности, будто мое прикосновение дало ему окончательный ответ.

Этот поцелуй должен был быть совсем не похож на тот, первый, на дирижабле — тот был взрывом, яростным штормом, сметающим все на своем пути. На этот раз все было иначе. Это было медленное, почти нерешительное сближение.

Две одинокие души, которые осторожно, шаг за шагом, проверяли прочность только что обнаруженных, новых границ. Это была не страсть, рожденная отчаянием или азартом, а нечто гораздо более глубокое и основательное.

Когда наши губы наконец встретились, в этом поцелуе не было прежней ярости или отчаяния. В нем была какая-то тихая, всепоглощающая уверенность. Молчаливое, но безоговорочное признание.

Мы видели друг в друге не просто удобного союзника или мимолетного любовника. Мы видели родственную душу, такую же затерянную и одинокую в этом жестоком аду, которую наконец-то нашли.

Джеймс обнял меня, его сильные руки скользнули по моей спине с такой невероятной осторожностью, будто я была сделана из самого хрупкого хрусталя, старательно избегая прикосновений к моему больному плечу.

Он притянул меня к себе, и в этом движении не было ничего временного, ничего условного. Это не было объятие партнеров по несчастью или влюбленных, пойманных внезапным порывом. Это было что-то окончательное. Решение, принятое раз и навсегда.

В его крепких, надежных объятиях я чувствовала не просто человеческое тепло или защиту. Я чувствовала… принадлежность. Дом, которого у меня никогда не было. И для двух изгоев, не имевших его за всю свою жизнь, это ощущение значило куда больше, чем любая, даже самая торжественная клятва.

Мы так и просидели, не двигаясь, в тишине, что опустилась на спальню, как мягкое одеяло. Никаких громких признаний, никаких пышных клятв, которые так легко даются и так же легко забываются. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано в прикосновениях, в тишине, в том, как наши тела нашли покой друг в друге.

Его пальцы медленно, почти лениво перебирали пряди моих волос. Это был ритмичный, успокаивающий жест. Моё дыхание, сначала сбивчивое и частое, постепенно выравнивалось, подстраиваясь под глубокий, ровный ритм его груди. В этом простом единении была целая вселенная.

— Значит, так, — прошептал он наконец, и его губы, тёплые и мягкие, коснулись макушки моей головы. В этих двух словах не было вопроса, лишь констатация нового, непреложного факта нашей реальности.

Я улыбнулась, прижимаясь лицом к ткани его рубашки, вдыхая знакомый запах металла, дыма и чего-то неуловимо своего, что теперь стало и моим.

— Значит, так, — просто согласилась я.

И в этом заключалась вся странность момента. Ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. За стенами оранжереи по-прежнему бушевала война. Враг не стал слабее. Угрозы никуда не исчезли.

Но теперь, в самом сердце этого хаоса, у нас появилось это. Наше тихое, никому не видимое пристанище. Крошечная, но несокрушимая крепость, построенная из доверия и этого странного, необъяснимого чувства.

Мы больше не были просто оружейником и лидером восстания. Мы перестали быть просто стратегическими союзниками, связанными взаимной выгодой.

Теперь мы были Джеймс и Кларити. Две половинки одного целого, нашедшие друг друга на обломках своих прежних жизней. И этого, как оказалось, было более чем достаточно, чтобы встретить любое завтра. Даже самое тёмное.

Джек Талэо стоял на плоской, закопчённой крыше одного из самых высоких зданий Поднебесья, и ветер, густой от запаха гари, расплавленного металла и озона, яростно трепал полы его длинного плаща. Он был недвижим, как каменный шпиль, в то время как мир вокруг него бушевал.

Он только что видел это своими глазами. Сначала — лишь тень, скользящую по сияющему полотну ночного Лилилграда. Потом — чёрный силуэт дирижабля, неуклюжий и угрожающий, как призрак былых войн. Но то, что последовало за этим, не было похоже ни на что из известных ему хроник.

Не было ослепительных вспышек заклинаний, не было огненных штормов. Лишь странные, пульсирующие сгустки энергии, беззвучно ударившие вниз.

И тогда магические барьеры, которые они возвели для охраны ключевых объектов Верхнего города, не дрогнули — они рассыпались. Просто исчезли, словно их и не было. Как песочные замки под набежавшей волной.

Это была не магия. По крайней мере, не та, что он знал и чтил. Это было нечто чужеродное. Холодное, бездушное, технологичное. Антимагия. Плод разума Кларити Доусон, девушки из его времени, застрявшей в прошлом.

И он видел, как вслед за этим на одном из заводов начали полыхать оранжевые вспышки настоящих взрывов — вторичные возгорания, хаос, демонстрация силы. Нижний город впервые не просто укусил за лодыжку. Он показал клыки, способные перегрызть горло.

Но Джек Талэо, маг времени, смотревший на эту картину с высоты, видел не триумф восстания. Он видел нечто иное. Он видел тонкую, но безошибочную трещину, только что проступившую на хрустальной вазе истории.

И он знал — если её не остановить, ваза разобьётся, а вместе с ней рассыплется в прах и их собственное будущее.

Воздух в тесной комнате их временного укрытия был густым и спёртым, будто выдохи отчаяния наполнили его до краёв. Тяжёлая, гробовая тишина висела над всеми. Даже Максим, обычно такой болтливый и неуёмный, сидел, уставившись в пустоту перед собой, его пальцы бесцельно теребили край стола.

Анэн первая не выдержала. Она подняла голову, и в её глазах читался ужас, смешанный с неверием.

— Это… это же полная катастрофа, — её голос дрогнул. — Она не просто создала новое оружие. Она создала нечто, что сводит на нет ЛЮБУЮ магическую защиту. Это… это меняет всё.

— Она не просто меняет правила игры, — мрачно, словно отпевая кого-то, проговорил Джек. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его лицо было маской холодной ясности. — Она вырывает саму суть магии из этой эпохи и подменяет её своим антимагическим кошмаром. Такое оружие не должно было появиться здесь ещё тысячу лет. Его создание — это разрыв в самой ткани времени.

Максим резко поднял голову. Его лицо исказила внутренняя борьба — сочувствие к Кларити столкнулось с пониманием масштаба угрозы.

— Но мы же не можем… — он сглотнул, — мы не можем просто вломиться к ней и силой забрать? Она же не виновата! Она оказалась здесь не по своей воле, она просто выживает!

— Вина или невиновность здесь не имеют никакого значения, мальчик, — голос Джека был безжалостен и тверд, как камень. В нём не осталось и тени отцовской мягкости. — Речь идёт о причинно-следственных связях. Её вмешательство, её «выживание» уже изменило ход этой войны. Созданное ею оружие — это опухоль на теле истории. И если её не удалить, она метастазирует и убьёт всё, что мы знаем.

Он повернулся и посмотрел в запылённое окно, где над остывающими руинами завода всё ещё висело зловещее зарево. Его взгляд был устремлён в будущее, которое он один мог видеть.

— Мы наблюдаем не триумф восстания, — прошептал он. — Мы стоим у колыбели. Колыбели тёмной эры, которой никогда не должно было случиться. И мы — единственные, кто может остановить это рождение.

— Есть другой путь! — Максим резко встал, отчего стул с грохотом отъехал назад. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Мы можем поговорить с ней! Просто подойти и объяснить, что происходит! Она же не монстр, она разумный человек!