Джеймс не перебивал, а на его губах дрогнула едва заметная улыбка. Одним только взглядом он дал понять, что я могу продолжать, и я заговорила снова, выдержав приличную паузу.

— И третье, — закончила я, не отводя от него глаз, чувствуя, как последние остатки страха сменяются решимостью. — Вы предоставите мне всю возможную информацию о магии, которую только сможете найти. Всё, что у вас есть. Отчёты о стычках, описания их тактики, обрывки их заклинаний, сведения об артефактах. Мне нужно знать, против чего я работаю. Что они могут, как думают, каковы их слабости. Без этого я буду просто тыкаться в темноте, а вы не получите ничего стоящего.

Я стояла, слегка подавшись вперёд, и ждала. Воздух в комнате снова натянулся, как струна, но на этот раз по-другому. Это была не угроза, а переговоры. Диалог. И наконец я чувствовала, что контролирую хоть что-то в своей собственной жизни. Хоть эти три пункта. Но они были моими.

Джеймс смотрел на меня несколько долгих секунд, не моргая. В его усталых глазах я видела, как что-то смещается, перестраивается. Он видел уже не ту перепуганную, потерянную девчонку из другого времени, что упала к его ногам в переулке, а человека, способного смотреть в лицо реальности и стоять на своём. Партнёра по сделке. Пусть и не по своей воле, пусть и загнанного в угол, но сохранившего свои принципы.

Уголки его губ дрогнули, вытянувшись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но без тени тепла.

— Честная война? — его голос прозвучал с лёгкой, привычной усталой иронией. — В этом мире такое редко встретишь. Почти музейная редкость. Как единорог или благородный советник.

Он медленно, с привычным усилием, подавшись корпусом вперёд, поднялся с кресла. Пружины снова жалобно взвизгнули. Он опёрся костяшками пальцев о стол, и я увидела, как напряглись мышцы на его предплечьях.

— Но ладно. Принимаю твои условия. Никаких расправ над мирными. Никакой тёмной магии и прочей мерзости, о которой ты начиталась в своих книжках. Только солдаты. Только те, кто сам выбрал этот путь и держит в руках оружие.

Он протянул мне руку через стол, заваленный железом и бумагами. Не изящную, ухоженную кисть аристократа, а сильную, широкую, испещрённую шрамами и старыми мозолями руку рабочего, бойца и, по сути, правителя этого подземного царства. Это была рука, которая держала и оружие, и инструмент, которая и ломала, и строила.

Я посмотрела на его ладонь, на грубую кожу, на следы давних порезов, потом подняла взгляд ему в глаза. И не увидела в них ни капли обмана, хитрости или желания меня переиграть. Только ту самую холодную, несгибаемую решимость и ту странную, искривлённую, но стопроцентную честность, которая, как я уже поняла, была его главной валютой в этом мире лжи.

Я сделала глубокий вдох и вложила свою, ещё чистую и нетронутую, руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — хватка была твёрдой, крепкой, как стальные тиски, но не сокрушающей. Надёжной. В этом рукопожатии не было дружбы или доверия. Но было взаимное признание и договор.

Сделка была заключена. Моя судьба, хоть я этого и не желала всеми фибрами души, была теперь намертво прикована к его войне, к его борьбе, к его ненависти. Но впервые с того момента, как я очнулась в этом аду, у меня появилось чёткое, осязаемое чувство, что я хоть что-то, хоть эти три пункта, решаю сама. И этот крошечный островок контроля в бушующем океане хаоса стоил очень многого.

— Мастерская будет готова завтра, — сказал он, разжимая пальцы, и моя рука, вдруг ставшая странно легкой и пустой, опустилась вдоль тела. — В старом складе у Водостока. Помещение небогатое, но просторное и с хорошей вентиляцией. Всё, что нужно — инструменты, материалы — составляй список и отдай Гаррету. Чёрт, — он хрипло кашлянул, — даже если тебе звёзды с неба понадобятся, найду способ их достать. Или не хуже того.

Он развернулся и подошёл к старому, потертому до дыр шкафу, достал оттуда бутылку с мутной желтоватой жидкостью, больше похожей на технический спирт, и два не первой свежести стакана с надтреснутыми краями.

— Выпьешь? — спросил он, и осколки стекла звякнули в его грубых ладонях. — За наш… вынужденный альянс. Или как там это теперь стоит назвать?

Я молча кивнула. Мне в тот момент было абсолютно плевать, что это за отрава. Виски, самогон, разведённый ацетон — мне отчаянно нужно было что-то, чтобы заглушить подступающую к горлу внутреннюю дрожь, которая, несмотря на всё принятое решение и видимое спокойствие, снова пыталась вырваться наружу.

Он налил по две щедрые порции и протянул мне один из стаканов. Я взяла его, почувствовав шершавость стекла, и, не моргнув глазом, одним решительным движением опрокинула всё содержимое в себя.

Жидкость обожгла горло огненной волной, заставив выступить предательские слезы, но внутри растеклась тяжёлым, почти обжигающе-согревающим комом, на время вытеснив ледяную пустоту.

— Добро пожаловать в Поднебесье, Кларити, — произнёс он, и в его всегдашнем хриплом, прокуренном голосе впервые за весь вечер прозвучала не сухая ирония или приказная резкость, а нечто отдалённо похожее на грубое, но искреннее тепло. На понимание. На солидарность между двумя людьми, по своей воле запершими себя в этой клетке.

Я поставила пустой стакан на стол с глухим, финальным стуком. В этом звуке, казалось, окончательно затих отзвук всех моих прежних жизней — беглой аристократки, напуганной жертвы обстоятельств, наивной просительницы, молящей о пощаде.

Прах был развеян. Теперь я была оружейником в частной армии безумного хромого барона подполья. И, по чудовищной иронии судьбы, это было самое ясное, честное и недвусмысленное определение себя за всё это время.

У меня была роль. Была цель. Были условия. И был стакан самого отвратительного пойла в мире, который я только что разделила с единственным человеком в этом городе, который смотрел на меня без желания убить, купить или продать. Пока что.

Меня отвели в ту же комнату, что и в прошлый раз. Те же решётки на окне, тот же скрипучий пол. Но на этот раз я не чувствовала себя в ловушке. Эти стены были не клеткой, а крепостью. Доверие, купленное не словами, а кровью и взрывом, оказалось прочнее любых замков.

Я подошла к окну и уперлась лбом в прохладное стекло, глядя на мигающие внизу неоновые огни. Они выхватывали из тьмы клочки ржавых крыш, груды хлама, силуэты людей. Этот город был уродливым, жестоким и смертельно опасным.

Но он был честным. Он не прятал своё гнилое нутро за блестящими мраморными фасадами и сладкими, фальшивыми улыбками. Здесь всё было, как есть: голод, ярость, борьба. И в этой отчаянной простоте была своя, исковерканная правда.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Пути назад не было. Академия, будущее, семья, которая отреклась — всё это уплыло в туман, стало сказкой, не имеющей ко мне отношения.

Но теперь, здесь, в самом сердце этого ада, у меня появилась цель. Не та, что навязали другие, а своя. Защитить это гнездо хаоса. Дать этим отчаявшимся, озлобленным людям шанс против тех, кто смотрел на них свысока, как на насекомых. Использовать свой дар не для служения, а для сопротивления.

Я была Кларити Доусон, маг-артефактор. И чёрт возьми, я собиралась перевернуть этот прогнивший мир с ног на голову. Начиналась моя война.

Я стоял посреди своего кабинета, вернее, того, что от него осталось. Воздух был густым и едким — смесь известковой пыли, дыма от сгоревшей проводки и чего-то горького, химического, что нещадно щипало глаза и гортань. Язык прилип к небу, словно обсыпанный мелким пеплом, и каждый вдох отдавался в легких тяжестью и горечью.

Прах рухнувшей стены лежал толстым, серым саваном на моём дорогом тирийском ковре, забиваясь в изысканные узоры, словно насмехаясь над всем моим тщеславием, над годами, потраченными на то, чтобы отстроить эту витрину статуса и власти.

Каждый осколок хрусталя от люстры, каждое осколок стекла от витрины хрустел под подошвой моего идеально начищенного ботинка с таким звуком, будто ломаются не вещи, а самые основы моего мира.