Он отворил дверь и молча пропустил меня вперёд, жестом.

— Проходи. Присядь, — сказал он просто, без прежней насмешки.

Я вошла и замерла посреди комнаты, на том самом месте. Здесь всё было так же, до последней пылинки: тот же массивный стол, заваленный картами, те же тени, пляшущие на стенах, тот же знакомый запах — металла, дыма и чего-то ещё, неуловимого, что было его запахом.

Но теперь я смотрела на всё это другими глазами. Это была не ловушка. Это было убежище. Единственное место в этом аду, где за мной хотя бы пришли. И на этот раз здесь не было трупов.

Джеймс медленно, с видимым усилием прошёл к креслу, стоявшему в дальнем углу комнаты, и тяжело опустился в него. Старые пружины жалобно заскрипели, приняв его вес.

Он положил свою потрёпанную трость на стол, за которым я ещё так недавно, казалось, в другой жизни, чинила какую-то безделушку, и провёл ладонью по лицу, смахивая пыль взрыва и вековую усталость.

Он выглядел не просто уставшим после боя — он выглядел выжатым досуха, почти что пустым, будто все силы, все эмоции остались там, в том кабинете, где он стрелял в собственного брата.

Я так и осталась стоять посреди комнаты, не решаясь пошевелиться. Та дикая дрожь, что колотила меня изнутри, наконец утихла, оставив после себя странное, почти ледяное спокойствие. Как будто после урагана, когда всё внутри выжжено и опустошено, и остаётся только тишина и ясность.

Он молча смотрел на меня через стол, заваленный деталями и инструментами. И это был уже не тот взгляд, что раньше — не любопытство к диковинке, не холодная оценка угрозы или потенциального ресурса. Он смотрел на меня как на равного. Как на того, кто прошел через тот же огонь, видел ту же грязь и предательство, и не сгорел. Как на союзника, чью ценность он проверил в деле.

— Спасибо, — наконец выдохнула я.

Слово вырвалось само, тихое, без намёка на пафос или театральность, но до краёв наполненное тем, что я чувствовала в этой ледяной пустоте, — признательностью, граничащей с изнеможением.

Он просто кивнул, не меняя своего уставшего, отрешённого выражения.

— Я помогаю редко, — сказал он, его голос был низким и хриплым, как скрежет камня. — Но, если уж помог, значит, ты этого стоишь. И я обещал тебе защиту. Я сдержал слово. Я её дал.

В его словах не было ни намёка на желание произвести впечатление, вызвать ответную благодарность или что-то потребовать. Это была простая, суровая констатация факта, не требующая украшений. И именно в этой простоте, в этой полной отсутствии всякой игры и притворства, заключалась его настоящая, неоспоримая сила. Сила, которая была куда надежнее всех золочёных обещаний и благородных речей его брата.

— Ты видела их, — начал он. Голос был ровным, без эмоций, чистый деловой расчёт. — Видела, как они встречают предложение о помощи. Теперь ты понимаешь, с кем имеешь дело.

Я молча кивнула. Понимала. Слишком хорошо. Холодные глаза Дариса, направленные на меня стволы — этот урок был выжжен в памяти огнём.

— Ты — маг. Артефактор. — Он откинулся на спинку кресла, и оно снова жалобно застонало. — Ты можешь создавать то, против чего у них нет защиты. Никакой'.

Он не спрашивал. Не сомневался. Он констатировал факт, как будто читал инструкцию. Он видел меня насквозь — мой страх, мою ярость, и то, что пряталось под ними — тот самый потенциал, из-за которого всё это и началось.

— Им нельзя позволить победить, — добавил он тише, и в глубине его усталых глаз мелькнула та самая искра. Искра того самого безумия, за которое его, наверное, и прозвали Безумным. Но сейчас она не отталкивала. Нет. Она заставляла присмотреться, задуматься: что же творится в голове у этого человека? Мне дико захотелось это разгадать, докопаться до сути, понять, что заставляет его идти против всего мира. — Они сотрут нас в порошок. В буквальном смысле. Нам не останется места.

Я снова кивнула, не в силах отвести взгляд. Слова были закончены. Теперь я была готова не просто слушать, а слышать.

— Вот моё предложение, — Джеймс сложил руки на столе, и его пальцы, покрытые старыми шрамами и въевшимся машинным маслом, сплелись в тугой, несгибаемый замок. — Ты остаёшься здесь. В моих владениях. Я предоставляю тебе мастерскую — не лачугу, а настоящее рабочее место. Всё, что нужно: инструменты, материалы, чертежи, если понадобятся. Полную защиту. И абсолютную неприкосновенность. Никто, ни одна душа в Поднебесье, не сунется к тебе с вопросом или угрозой без моего прямого разрешения.

Он перечислил условия ровным, деловым тоном, без эмоций, будто говорил о поставках угля или провизии. Но за каждым простым, будничным словом стояла реальная, ощутимая сила и власть, добытая в бесчисленных подпольных войнах этого города. Это не были пустые обещания.

— Твоя задача — оружие. — его взгляд, прежде уставший и отрешённый, стал тяжёлым, как свинец, и упёрся в меня, словно пытаясь прощупать саму душу. — Оружие против магов. Против их энергетических щитов, против их заклинаний, против тварей, которых они могут призвать из иных слоёв. Всё, что может дать нам хоть каплю преимущества в темноте. Всё, что может их остановить, ранить, убить. Всё, что может уровнять наши шансы.

Я слушала, и внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Создавать оружие… Этому не учили в Академии. Нас учили созидать, творить, улучшать жизнь. Собирать механических помощников, чинить сложные агрегаты, вкладывать магию в мирные артефакты.

То, о чём он просил, было тёмной, запретной стороной моей профессии. Силой, чтобы калечить и убивать тех, кто, по сути, был мне подобен. Кто обладал тем же даром, что и я.

— Ты будешь под моей защитой, — повторил он, и в его голосе не было ни капли сомнений или неуверенности. Только факт. — Никто. Ни торгаши живым товаром, что рыщут по трущобам, ни золочёные стражники Верхнего города, которым прикажут найти и обезвредить. Ты становишься моей личной… инвестицией.

Он сделал небольшую, но очень важную паузу. Он не сказал «пленницей». Не сказал «рабом». Он сказал «инвестицией». Это был продуманный, взвешенный нюанс. Инвестицию берегут, в неё вкладываются, о ней заботятся, от неё ждут отдачи. В этом слове, несмотря на весь его цинизм, сквозила определённая… честность. Прямота, которую я уже успела оценить.

Я сделала шаг вперёд, до самого края стола, и уперлась в него ладонями. Шершавая древесина впивалась в кожу, но эта легкая боль была кстати — она помогала сохранять ясность мысли, не давала голосу дрогнуть.

Вся внутренняя дрожь и неуверенность смолкли, их сменила странная, холодная твёрдость, рожденная отчаянием и пониманием, что терять мне уже нечего.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление чётко, без тени колебаний. — Я согласна. Я остаюсь. Но… — я сделала небольшую, но весомую паузу, — … у меня тоже есть условия. И они не обсуждаются.

Мужчина медленно, почти лениво поднял бровь. В его усталых, видавших виды глазах мелькнуло нечто — сначала лёгкое удивление, а следом, как мне показалось… быстрое, молниеносное одобрение?

Казалось, он не ожидал, что у меня хватит духу не просто принять его ультиматум, а начать торговаться с ним на его же территории, смотря прямо в глаза.

— Первое, — заявила я, впиваясь в него взглядом, пытаясь донести всю серьёзность своих слов. — Я не буду создавать оружие для убийства беззащитных. Никогда. Только против тех, кто сам носит доспехи и держит в руках оружие. Против вооружённых магов и солдат Верхнего города. Никаких расправ над мирными жителями, над слугами, над теми, кто не может дать отпор. Это мой ультиматум.

Я видела, как он слушает, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым.

— Второе, — продолжила я, и голос мой окреп, наполняясь силой собственного, выстраданного решения. — Я не буду делать то, что считаю аморальным. Никаких устройств для пыток, никаких «артефактов чумы» или прочей запретной ереси, о которой я читала в архивах. Только честное оружие для честной войны. Если, — я с горькой иронией подчеркнула это слово, — можно назвать хоть что-то в этом аду честным.