Я встала, отряхнула колени и протянула ему устройство.

— Вот. Держи.

Парнишка буквально выхватил отремонтированный механизм из моих рук, даже не дав мне толком разогнуть пальцы. Глаза у него стали круглыми, как блюдца, с неподдельным изумлением.

Он что-то пробормотал себе под нос, вроде «Черт возьми, работает…», сунул драгоценную штуковину за пазуху, под куртку, и, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», рванул с места, словно за ним гналась свора адских гончих. Через секунду его и след простыл в полумраке переулка.

А я так и осталась сидеть на корточках посреди грязи, с протянутыми в пустоту руками. И внутри накатила странная, горькая пустота. Всего несколько минут назад у меня была цель.

Было дело, в котором я что-то понимала. Мои руки помнили, мозг работал. А теперь… теперь снова была только я, холодные камни под ногами и полное, оглушающее непонимание, что же делать дальше. Опять.

И вдруг — хлопки. Медленные, негромкие, но очень четкие. Кто-то хлопал. Я резко подняла голову, сердце снова забилось где-то в горле. Из глубокой тенистой арки, которую я раньше не заметила, вышел мужчина.

На вид лет пятидесяти, лицо умное, сильно изможденное, пронизанное сеточкой морщин. Но главное — его руки. Они были в старых, засохших царапинах и въевшихся пятнах машинного масла. Точь-в-точь как у меня бывало после многочасовой возни в академической мастерской.

— Ловкие у тебя ручки, — сказал он, и в его негромком, хрипловатом голосе я услышала то, чего, казалось, уже не услышу никогда — неподдельное, настоящее уважение. Не снисхождение, не жалость, а именно уважение. — Где такому научилась? Такое тут не каждый соберет.

Я неуклюже поднялась с земли, отряхивая ладони о рваные бока своей формы. Вдруг он сейчас начнет кричать, как стражники? Или потребует объяснений, кто я и откуда?

— Я… просто кое-что понимаю в механизмах, — с трудом выдавила я, опуская взгляд и чувствуя, как горят щеки. — Случайно.

Он улыбнулся, и все его уставшее, серьезное лицо сразу преобразилось, стало по-домашнему добрым и обычным.

— Меня Ринат зовут, — представился он. — У меня тут лавка неподалеку. Всяким хламом торгую, что-то чиню, что-то разбираю на запчасти… — Он снова кивнул в сторону моих рук, и в его взгляде читался искренний интерес. — Таким рукам там не пропадать. Пропадать не дам.

Он предложил мне работу. Сказал:

— Платить буду немного. Но на еду хватит. И комната есть, над мастерской. Не роскошь, но крыша над головой.

Его слова звучали… как самая красивая музыка. Крыша. Не эта уличная грязь. Еда. А то у меня уже в глазах начинало темнеть от голода. И работа — та самая, которую я обожаю. Щелкать этими железками. Слишком уж хорошо, чтобы быть правдой. В жизни ничего просто так не бывает.

— Почему? — вырвалось у меня. Голос дрогнул. Я снова увидела перед собой ухмылку Алена. — Почему вы хотите мне помочь?

Ринат пожал плечами, будто вопрос был глупым.

— Вижу же, ты не местная. Без помощи здесь, на дне, быстро сгинешь. А хорошие механики… — он снова кивнул на мои руки, — тут на вес золота. Так что выгода взаимная.

Звучало… логично. Слишком уж логично и обдуманно. Но что мне оставалось? Вариантов-то других не было. Идти ночевать под какой-нибудь мост и надеяться, что меня не прирежут за пару медяков?

Отчаяние, похоже, съело всю мою осторожность. Я чувствовала, как внутри что-то сжимается, но кивнула.

— Хорошо. Я согласна.

Ринат тронулся в путь, и я поплелась следом, как привязанная. Мы двигались через этот бесконечный, хаотичный лабиринт Поднебесья. То карабкались вверх по шаткому мостику, который отзывался на каждый шаг тревожным гудением, то спускались вниз по скрипучей, почти полностью проржавевшей лестнице, больше похожей на трап от старого дирижабля.

Ринат шел не спеша, уверенно, кивая знакомым лицам, мелькавшим в полумраке.

— Как дела, старина? — бросал он седому мужчине, чинившему башмак прямо на крыльце. — Эй, Марика, видела нашего мэра? Слышала его речь? Говорят, опять налоги поднимать хочет, — кричал он через улицу полной женщине, вывешивавшей мокрое белье. Он был здесь своим. Частью этого организма.

Я шла сзади, уткнувшись взглядом в его потертую куртку. Вроде добряк. Простой, без всяких там закидонов. Но где-то глубоко в душе, как заноза, сидела та самая мысль об улыбке Алена. Широкой, открытой, за которой скрывалось столько гадости. Нет, улыбкам я больше не верила. Доверяла только тому, что можно пощупать руками. Вроде сломанного стабилизатора.

Вот мы и пришли. Наш путь закончился у ничем не примечательной, обшарпанной двери, на которой висела кривая, самодельная вывеска из обрезка жести.

На ней кривыми буквами было выведено: «Ремонт и скупка». Окна по обе стороны от двери были настолько заляпаны грязью и копотью, что сквозь них, наверное, и свет-то с трудом пробивался. Но сейчас из-за стекол струился тусклый, желтый, удивительно уютный свет.

— Вот и пришли, — сказал Ринат, с легким победным вздохом доставая из кармана огромную связку ключей. — Добро пожаловать в мое скромное, можно сказать, царство. Не бойся, пауков тут нет. Я их сам боюсь.

Он с легким скрежетом повернул ключ в замке и толкнул дверь. Она поддалась неохотно, с протестующим визгом. И на меня пахнуло… целой гаммой запахов. Резковатым духом металлической стружки, едким, но знакомым ароматом машинного масла, сладковатым дымком старого, хорошо просушенного дерева. И еще чем-то… пыльным, бумажным.

Это был не тот удушливый, отчаянный запах улицы — смесь пота, испорченной еды и безнадеги. Это был… нормальный, рабочий запах. Сложный, но честный. Почти как в моей лаборатории в Академии, где пахло озоном от магических кристаллов и старыми фолиантами. Почти как дома. Того, прежнего, который я, кажется, потеряла навсегда.

Внутри… это была не мастерская. Это было логово какого-то одержимого механика. Повсюду груды шестеренок, какие-то сломанные приборы, непонятные агрегаты, которые, казалось, вот-вот развалятся. Но, как это ни странно, в этом хаосе был свой порядок. Все было знакомо до боли.

Ринат махнул рукой в сторону узкой, темной лестницы.

— Наверху твоя комната. Иди, обустраивайся. Завтра с утра начнем, — сказал он и отвернулся, копаясь в одной из кучек хлама.

Я поднялась по скрипучим ступенькам. Комната… Ну, комнатой это можно было назвать с большой натяжкой. Крошечное помещение с одним пыльным окошком, сломанная кровать, шаткая тумбочка и стол, на котором, кажется, когда-то что-то ремонтировали. Но она была моей. По крайней мере, на время.

Я плюхнулась на край кровати, и пружины жалобно заскрипели. И тут меня затрясло. Так, мелкой дрожью. Видимо, адреналин, который все это время гнал меня вперед, наконец-то сдался. Осталась только леденящая, всепоглощающая усталость.

Но я была в безопасности. На одну ночь. И у меня была работа. Час назад я не могла и мечтать о таком.

Я закрыла глаза и снова увидела ту маленькую искорку на своих пальцах. Здесь, на самом дне этого странного мира, мой дар все еще был со мной. И в этой мысли таилась крошечная, но очень твердая надежда.

Сижу в полной темноте, если не считать тусклый полоски света из-под двери, и машинально кручу в руке почти пустой стакан. То, что в нем плещется, мой язык не поворачивается назвать виски. Это какая-то жжёное, вонючее пойло, которую нам, обитателям «дна», спускают за гроши втридорога.

От одной пары глотков в горле дерет, как наждаком, а в голове наползает тяжелый, грязный туман. Но сегодня именно такого мне и хочется — чего-то грубого и честного в своей горечи.

Я жду. Вот уже который час. Не зажигаю свет, не двигаюсь, просто сижу в своем потрепанном кресле и вглядываюсь в полоску под дверью, жду, когда на ней мелькнет тень и щелкнет замок. И он войдет. Мой брат. Дарис.

А тем временем в ушах до сих пор стоят эти чёртовы слухи. Они тут ползут по Поднебесью быстрее, чем сырость по стенам, быстрее, чем ржавчина по старому железу.