Это был не просто взрыв, не акт вандализма. Это было послание, выжженное на стенах огнём и грубой, примитивной силой. Плевок. Плевок прямо в моё новое, выстраданное, выгрызенное у судьбы положение.

И этот плевок прилетел прямо из прошлого. Из той самой грязи и тьмы Поднебесья, из которой я с таким немыслимым трудом выбрался, отряхивая с себя её липкую паутину.

Мои пальцы с такой силой впились в край уцелевшего стола, что полированное красное дерево, казалось, вот-вот треснет. Он осмелился. Мой собственный брат.

Это хромое, безумное, неотёсанное животное, не способное понять ничего, кроме языка кулаков, взрывчатки и примитивной злобы.

Он не мог смириться с тем, что я поднялся выше, и потому решил просто разрушить всё, до чего мог дотянуться.

Я отдавал приказы сквозь стиснутые зубы, глядя в задымлённую пустоту, где раньше была дверь:

— Убрать это. Всё. Найти её. Прочесать каждый квартал, каждый вонючий переулок, каждую подземную цистерну. Я хочу знать каждую щель, каждую крысиную нору, где эта стерва может прятаться. Живой или мёртвой — не имеет значения.

Гнев кипел во мне, но не яростный и горячий, а холодный, концентрированный, ядовитый, как стекающий по ржавой трубе конденсат. Они оба заплатят за этот день.

И брат, за свою дерзость. И эта… эта выскочка-маг с бархатными глазами, которая посмела принять его руку и тем самым поставить себя против меня. Они хотели войны? Они её получат. И я напишу её правила своей собственной рукой.

В проёме разрушенной стены, словно гриф, привлечённый запахом крови и скандала, возникла знакомая тень. Советник Валерий. Его ухоженное, холёное лицо выражало искусную, отрепетированную смесь прилично ужаса и глубокой, физиологической брезгливости, будто он наступил босой ногой в нечто склизкое и тёплое.

— Ничего не скажешь, впечатляющее… заявление, — произнёс он, осторожно, на цыпочках переступая через обломки и морщась, когда под тонкой подошвой его дорогой туфли противно хрустнуло стекло. — Нижний город, надо признать, демонстрирует… своеобразную находчивость. Прямота, пусть и варварская, порой действует куда убедительнее наших протоколов. Но нам теперь просто необходимо ответить. Соответствующим образом. Жёстко. Если вы понимаете, о чём я.

Его слова были сладким, вкрадчивым ядом, который он лил мне прямо в уши, прекрасно зная, куда целится и какие струны задевает. Но я лишь кивал, сохраняя на лице маску почтительного внимания и спокойствия.

Соглашаться с ним, поддакивать сейчас было куда разумнее, чем выплёскивать накопившуюся ярость на одного из сильнейших и самых влиятельных людей Совета.

— Совет, — продолжил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, — провёл экстренное закрытое голосование.

Он сделал театральную паузу, давая мне прочувствовать всю значимость момента.

— И мы единогласно сошлись во мнении. Лучшего человека, чем вы, Дарис, для усмирения этого… хаоса, не найти. Кто, как не вы, знает все их повадки, их норы, их грязные маленькие секреты? Кто понимает, как они думают?

Смешно. Кто как не выходец из помоев, кто как не бывший главарь всех этих бандитов знает, как с ними всеми разговаривать? Никто. Я — лучший. Пусть я сейчас живу в верхнем городе. Пусть я выбрался и стараюсь жить по-новому. Но ярлык, навешанный на меня еще с тех времен, с меня не снимают.

И только я, такой единственный и неповторимый, знаю их всех. И знаю, как надеть на них смирительную рубашку.

Пусть я стараюсь, пусть я пытаюсь адаптироваться, я все равно был, есть, и остаюсь тем, кто жил на самом дне.

Арейна… Хорошо хоть дома ждет Арейна. Моя жена, которая вынашивает моего ребенка. Она единственная, кто видит во мне не чудовище с низов, а человека, который ради нее старается, из кожи вон лезет, но старается стать лучше. Для нее.

Эти мысли немного меня успокоили. Жена. Ребенок. Я стараюсь ради них. Вся эта затея была придумана только ради них. Я готов умереть, лишь бы они жили в безопасности.

Еще там, на дне, в яме, я думал обо всем этом. Пока она не забеременела, пока она была просто моей девушкой, с которой вдруг нашелся общий язык, и к которой появились странные, совершенно незнакомые мне чувства, я был слеп.

Но потом она забеременела. И что я видела? Какие у меня были варианты? Бросать ее я не собирался. Сделать так, как поступила когда-то моя мать-шлюха? Бросить детей одних, на дне, умирать, ради собственной шкуры? Ради шанса, что она выберется из этого города. Уедет с купцом. Который ее пожалел, и родит уже новых детей?

Нет. Я не хотел, чтобы мой ребенок рос без отца. Где мой отец я понятия не имею. Мать свалила, оставив меня и Джеймса совершенно одних, а ведь мне тогда еще и семи лет не было! Она променяла нас на шанс выжить, стать… человеком.

Тогда, два злых, брошенных мальчика обещали друг другу, что никогда не поступят так же со своими детьми. А позже пообещали, что изменят этот город к лучшему, чтобы каждому было место в этом мире. Без ярлыков, без опасности быть убитым за кусок хлеба.

И мы старались. Всеми силами старались, меняли город. Но мы выросли. Взгляды поменялись. Джеймс видел только один выход — революция. Он видел войну, и в этой войне спасение для нижнего города.

И я его поддерживал, пока Арейна не забеременела.

Я тогда сел, и задумался. Куда я приведу Арейну и ребенка? В этот гнилой город, в эти помои, где жить могут только сильные? Где правда в кулаках и на острие ножа? Он бы там зачахла. Умерла бы от тоски по нормальной, безопасной жизни.

И тогда я задумался: а что если я приду в этот город? В верхний? Но, даже если и получится, то как обезопасить своего ребенка от… них? От нижних? Узнав о предательстве они бы не оставили меня в покое. И моего ребенка тоже.

И тогда возник план: сжечь все мосты.

Я нашел другой выход, как обезопасить свою семью. Нашел, воплотил. Но этот безумный Джеймс… Он не смирится. Я его знаю. В его безумной голове уже есть такой план, от которого у нормального человека волосы станут дыбом.

И моя задача все это предотвратить.

Да, я буду носить ярлыки, если это будет нужно. Стисну зубы, буду кивать и молчать, однако сделаю свое дело, и моя семья будет в безопасности. Я лучше всех знаю нижних, потому что родился там? Да, это так. Пусть это будет не клеймо, а флаг. Флаг моей победы над всем нижним городом.

Им придется подчиниться мне. Мои правилам, которые я установлю. И тогда НОРМАЛЬНЫЕ люди вздохнут с облегчением.

Джеймс хочет войны? Он ее получит. Такую, что ему и не снилось. Эта война закончится, даже не начавшись. Я на корню прекращу его бунт. Воплощу его же план против него самого.

— Совет назначает именно вас, — продолжал советник, выдергивая меня из моих размышлений, и в его бархатном голосе зазвучали стальные, беспощадные нотки, — главой нового, мощного подразделения по вооружённому сопротивлению угрозе с низов. Мы выдадим вам и вашим людям лучшее оружие из наших арсеналов, ресурсы, финансирование — всё, что может понадобиться. Поднебесье, — он с презрением выдохнул это слово, — пора поставить на место. Раз и навсегда. И вы — наш молот.

Ирония ситуации была настолько горькой, циничной и оглушительной, что у меня внутри всё перевернулось и застыло. Мне, выходцу из этих самых «крысиных нор», человеку, который сам когда-то дрался за кусок хлеба в этих трущобах, теперь поручали возглавить карательную экспедицию против моего же народа. Против моего собственного брата. Это был изощрённый, садистский ход, и Валерий наслаждался им, как дорогим вином.

— Вас ждут все необходимые полномочия и ресурсы, — закончил он, и в его хищных, блестящих глазах я отчётливо, как в книге, прочитал холодное предвкушение.

Он с наслаждением бросал одного выдрессированного пса на другого, одичавшего, зная, что они вцепится друг другу в глотки. И моя роль в этом кровавом спектакле была ему предельно ясна. Я был идеальным орудием. И сейчас мне оставалось только поклониться и принять эту роль. Я готов к этому. Ведь в перспективе я получу чистое, мирное небо над головой. Ценой собственной гордости.