Он говорил эти слова тихим, ровным голосом, больше похожим на констатацию факта, но в них я слышала отголосок того невысказанного ужаса, что мелькнул в его глазах, когда он увидел, что я ранена. И в этой тихой, сосредоточенной заботе было больше тепла и понимания, чем в любых громких словах.

Он открыл деревянную шкатулку. Внутри, в небольшой керамической плошке, лежала густая, почти чёрная мазь, от которой тут же потянуло резким, горьковатым ароматом полыни, дыма и ещё чего-то неуловимого, древнего.

— Старое средство, — пояснил он, зачерпывая немного тёмной массы пальцами. — Из того, что растёт на самом дне, в самых грязных трещинах. Работает лучше всякой их стерильной магии.

Его пальцы снова коснулись моей кожи, но на этот раз несли на себе прохладный слой мази. Сначала было холодно, и я снова вздрогнула. Но почти сразу же холод сменился глубоким, проникающим теплом, которое начало растекаться по всему плечу, мягко вытесняя острую, пульсирующую боль.

Он втирал мазь медленными, гипнотическими круговыми движениями. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым, уверенным в своём целительном действии. Я закрыла глаза, позволив себе полностью сосредоточиться на этом ощущении. Шероховатость его пальцев на моей коже. Упорное, согревающее тепло. Терпкий, землистый запах, который теперь стал пахнуть не просто травами, а безопасностью.

Боль отступала, таяла с каждым движением его руки, и на её месте рождалось что-то новое. Трепетное, тёплое и от того пугающее своей хрупкостью.

В этой тишине, в густом аромате мази, в его сосредоточенной заботе не было места войне, дирижаблям или оружию. Вся вселенная сжалась до этой комнаты, до его руки на моём плече. До нас.

Он не спешил. Не делал вид, что спешит поскорее закончить. Казалось, для него в этот момент не существовало ничего важнее, чем этот уродливый фиолетовый синяк на моей коже. Никаких заговоров, никаких врагов. Только эта маленькая, частная миссия.

И я чувствовала его взгляд на себе. Даже с закрытыми глазами. Это был не тот взгляд, которым он изучал чертежи или оценивал обстановку. Он был… внимательным. Просто внимательным. Как будто он читал не только боль на моей коже, но и всё, что было у меня внутри.

Когда он закончил втирать мазь, его рука не убралась. Она осталась лежать на моём здоровом плече, её вес был ощутимым и твёрдым, а исходящее от неё тепло казалось единственным, что удерживает меня от того, чтобы просто рухнуть от нахлынувшей усталости и пережитых эмоций.

Я медленно открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он был пристальным, неотрывным, но в его обычно жёстких, как сталь, глазах я увидела нечто новое. Какую-то глубинную трещину. Уязвимость. И самое пугающее — немое, яростное беспокойство.

— Не делай так больше, — сказал он, и его голос был низким, простуженным, будто пропущенным через гравий. — Не подставляйся. Никогда. Даже если это гарантирует нам триумф. Даже если это единственный ход.

Это не был приказ лидера. Не была это и констатация факта. Это была просьба. Сдавленная, вырванная из самого нутра мольба.

Впервые за всё наше знакомство он просил меня о чём-то, что касалось не войны, не тактики, не нашего общего дела. Это касалось только нас. Только меня и него.

— Я не специально, — выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал сипло. — Я просто… стояла у люка. Чтобы видеть. Это был несчастный случай, Джеймс.

— Знаю, — он не стал спорить.

Его большой палец медленно, почти нежно, провёл по дуге моей ключицы. Это простое движение вызвало новый поток мурашек, на сей раз — от чего-то, что не имело никакого отношения к боли.

— Но знание этого, — продолжил он тише, — не делает меня спокойнее. Ни капли.

Он медленно, с тихим стоном старой раны, поднялся с колен и опустился рядом со мной на край кровати. Пружины жалобно прогнулись под его весом, сдвинув нас ближе друг к другу.

Мы сидели так, плечом к плечу, уставившись в противоположную стену, словно там были написаны ответы на все незаданные вопросы. Его рука, тяжёлая и тёплая, всё ещё лежала на моём здоровом плече, а моя рука беспомощно покоилась на коленях, ладонью вверх.

— Когда я увидел, как ты отшатнулась… — его голос прервался, он замер, подбирая слова, которые давались ему труднее, чем любой стратегический манёвр. — Что-то внутри просто… оборвалось. Как трос, державший всё.

Он повернулся ко мне, и его лицо в полумраке комнаты было лишено всякой маски. Оно было просто человеческим — усталым, испуганным, серьёзным до боли.

— Я не могу терять тебя, Кларити, — выдохнул он, и в этих словах не было ни намёка на пафос или заученную нежность. — Не теперь. Не после всего… этого.

В его признании не было романтики из тех старых потрёпанных книг, что я читала в Академии. Это была другая правда. Сырая, неприкрытая, пахнущая пылью, дымом и страхом. Правда человека, который слишком многое уже потерял в этой жизни и знал цену каждой новой утрате.

Я молча подняла свою руку и накрыла ею его. Мои пальцы, холодные и дрожащие, сомкнулись на его шершавых костяшках.

— Ты не потеряешь, — прошептала я, и это было не обещание, которое я могла дать, а констатация факта, в который я отчаянно верила. — Я не так легко ломаюсь. Ты же знаешь.

И в тишине, последовавшей за этими словами, не было необходимости что-то добавлять. Его пальцы разжались под моей ладонью, переплелись с моими, и его хватка стала крепче, почти болезненной.

Но это была та боль, которую я готова была принять. Потому что она означала, что я ему не безразлична. Что для этого безумного, одинокого короля подземелья я стала тем самым тросом, который он боялся отпустить.

Он медленно, почти нерешительно, переплел свои пальцы с моими. Его ладонь была грубой, как наждачная бумага, вся в застарелых мозолях и шрамах — настоящая карта жизни, прожитой в постоянных схватках и лишениях.

Моя рука на его фоне казалась такой чужой — все еще слишком мягкой, слишком неопытной, слишком чистой для этого жестокого мира, в который я забрела.

— Это… не входило в наши условия, — проговорила я тихо, глядя на то, как его темные, исцарапанные костяшки контрастируют с моей бледной кожей. — Вся эта… забота. Беспокойство. Все это… выходит далеко за рамки нашего контракта.

— К черту этот контракт, — прошептал он, и его губы оказались так близко к моей щеке, что я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. — Контракты заключают партнеры. А то, что творится у меня внутри, когда я вижу, как ты падаешь… это не про партнерство, Кларити.

Мое сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова забилось с безумной силой, выстукивая в груди хаотичный, сбивающийся с ритма танец. Я боялась пошевелиться, боялась сделать даже лишний вдох, чтобы не спугнуть это хрупкое, невероятное признание, повисшее в воздухе между нами.

Он медленно наклонился ближе, пока его лоб не коснулся моего. Его глаза были закрыты, веки сомкнуты в темной полосе концентрации, будто он собирался с мыслями, подбирая нужные слова.

— Я не знаю, как это должно быть… правильно, — признался он, и в его обычно твердом голосе прозвучала редкая, почти неуловимая неуверенность. — Не с тобой. Ты… ты не из нашего мира. Ты не играешь по нашим правилам.

Его слова были полны смятения, в них сквозила растерянность человека, оказавшегося на неизведанной территории. Но в них не было и тени сомнения в своем выборе. И это придало мне смелости.

— А может, именно поэтому все и происходит именно с тобой, — выдохнула я, и мои губы чуть дрогнули в намеке на улыбку. — Потому что ты тоже никуда не вписываешься. Ни в их мир, — я чуть кивнула в сторону, где где-то далеко сиял огнями Верхний город, — ни в наш, здесь, внизу. Мы оба… какие-то неправильные. Два бракованных пазла, которые почему-то подошли друг другу.

Он медленно отодвинулся, всего на несколько сантиметров, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, вопрошающим, полным странной смеси надежды и того первобытного страха, который он так тщательно прятал ото всех, даже, порой, от самого себя.