И тогда внизу началось. Сначала — замирание. А потом — та самая, сладостная для моего глаза паника. Крошечные, с высоты похожие на букашек фигурки стражников заметались. Они бежали, тыкали пальцами в небо, их отработанная дисциплина рассыпалась в прах, потому что муравейник остался без крыши. Совсем.

— Прямое попадание! — донёсся до меня сдавленный, ликующий крик Лиры с её поста наводчика. Она впилась пальцами в края своего прицела. — Их щиты — пыль, босс! Чёртова пыль! Они голые!

Уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. Не злой. Нет. Презрительной. Они так надеялись на свои игрушки. А мы принесли с небес молот.

— Второй залп! — мой голос прозвучал твёрдо, как обсидиан. — По энергетическим ядрам! Доведите их до перегрева!

«Призрак», послушный моей воле и рукам рулевого, плавно, почти грациозно развернулся. Из его брюха снова хлестнули искажённые потоки энергии, но на этот раз их удар сопровождался оглушительными, удовлетворяющими раскатами. Это взрывались перегруженные силовые конденсаторы завода. Мы не ломали стены — мы выжигали им душу.

Оранжевые, ядовитые вспышки одна за другой озаряли ночь, отбрасывая от корпусов цехов гигантские, пляшущие в агонии тени. Это было ужасающе. И дьявольски красиво. Картина разрушения, которую я так долго носил в голове, наконец оживала, и она превосходила все мои ожидания.

Я бросил взгляд на Кларити. Она стояла, вцепившись в поручни так, что её костяшки побелели, но её взгляд был не испуганным, а сосредоточенным. Её губы беззвучно шептали что-то — вероятно, расчёты, оценки эффективности её оружия, мысленные пометки на будущее. Она была не просто свидетельницей. Она была архитектором, режиссёром этого рукотворного апокалипсиса.

Я смотрел на нее, и восхищался. Она была королевой здесь и сейчас. Королевой этого хаоса, безумия, что мы породили вдвоем. И этот огонек в ее глазах, когда она сейчас, сосредоточена и выискивает новые возможности прямо здесь, на поле этого хаоса, меня манил.

Я хотел ее прямо сейчас, однако были дела важнее.

Наконец, снизу донеслись жалкие, запоздалые всплески. Светящиеся сгустки магических атак взмывали в небо, пытаясь достать нас. Но без своих систем наведения, без координации, их заклинания были похожи на плевки. Они рассеивались в холодном воздухе далеко под нами, не в силах даже коснуться обшивки.

Мы парили в звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом наших двигателей и музыкой разрушения внизу. Мы были неуязвимы. Не солдаты, не партизаны. Боги войны, сеющие хаос с той самой высоты, что они считали своей вотчиной. И в этот момент я понял, что Кларити подарила мне не просто оружие. Она подарила мне небо.

Именно в момент нашего полного триумфа это и случилось.

Когда я уже почти поверил в нашу неуязвимость, с западного края дымящегося комплекса взмыла в небо яркая, алая сигнальная ракета. Но это была не магическая вспышка, которую могли бы поглотить наши глушилки. Это была старая, добрая, химическая — простая и безотказная.

— Что это? — рявкнул я, инстинктивно чувствуя подвох.

Ответ пришёл через секунду.

С крыши дальнего, почти нетронутого склада ударил луч мощного прожектора. Ослепительный, белый, он поймал нас в свой крест, как бабочку на булавку. Старая, добрая механика. Никакой магии. Мой брат оказался способным учеником. Он учился на своих ошибках.

А потом с той же крыши взметнулся к небу целый сноп тёмных, коротких искр. Это был не одиночный выстрел. Это был залп. Залп из десятка тяжёлых, стационарных арбалетов. Тех самых, что стреляли огромными, противодирижабельными болтами — тупыми, уродливыми, но смертоносными кусками железа.

— Полный вперёд! Резко! — закричал я, но было уже поздно.

Мы рванули, пытаясь выйти из луча, из зоны обстрела. Большинство болтов с воем пронеслось мимо, но один, самый удачливый или самый меткий, впился в нашу кормовую часть. Раздался оглушительный, скрежещущий звук — звук рвущегося металла, ломающихся рёбер жёсткости.

Весь дирижабль содрогнулся, как раненый зверь, и накренился. И тут же я услышал короткий, обрывающийся крик. Кларити, стоявшая у открытого смотрового люка, не удержалась на ногах. Её отбросило, и она с глухим стуком ударилась плечом о металлический косяк, прежде чем упасть на колени.

— Кларити! — мой собственный голос прозвучал хрипло, дико, почти по-звериному, заглушая на секунду и вой ветра в пробоине, и тревожный скрежет повреждённой обшивки. Всё внутри меня вдруг сжалось в один сплошной, ледяной и тяжёлый ком. Сердце просто упало куда-то в пятки.

Она схватилась за плечо, и по её лицу пробежала судорога боли, но уже через мгновение, с силой, которой я в ней даже не подозревал, она выпрямилась во весь рост, упершись ладонью в стену для устойчивости.

— Я в порядке! — крикнула она, и в её глазах, полных слез от боли, горел не страх, а знакомая, стальная решимость. — Сквозное, просто царапнуло! Кость цела! Рулевые тяги не задеты! Держи курс, Джеймс, надо убираться отсюда, пока они не добили!

Но я её уже почти не слышал. Её слова доносились до меня как сквозь вату, будто я находился под водой. Вся та ярость, что копилась годами, всё моё накопленное безумие, вся моя хищная, дикая сущность вдруг сфокусировалась в одной-единственной точке — на той чёрной, плоской крыше, откуда пришёл этот чёртов болт. Они посмели атаковать не просто корабль. Они посмели поднять руку на неё. На мою Кларити.

Я рванулся от штурвала, оставив корабль на автопилоте, и бросился к ближайшему пулемёту, встроенному в борт. Это была не магическая игрушка, не изящный эндер-пистолет, а старый, уродливый, проверенный в двадцати стычках «Молот», который плевался свинцом калибром с мой палец.

— Гаррет! К штурвалу! — зарычал я, вцепляясь в ледяные на ветру рукоятки. — Разворачивай нас! Левый борт к той крыше, я сказал!'

— Джеймс, нет, опомнись! — отчаянный, срывающийся крик Кларити пробился сквозь гул ветра и грохот. — Это же ловушка, они нас выманивают! Уводи корабль, сейчас же, это приказ!

Но её голос был для меня уже далёким эхом, пустым звуком. Я прильнул щекой к ледяному металлу прицела. В его запотевшем перекрестье запрыгали крошечные, суетливые фигурки арбалетчиков.

Они возились вокруг своих установок, торопливо перезаряжая их. Сейчас они казались мне просто муравьями. А я был тем, кто сейчас принесёт на их муравейник тяжёлый, безжалостный сапог.

Они ранили её.

Они заплатят за это. Каждый. До одного.

«Призрак» с неохотным скрипом, будто старый пес, повинуясь усилиям Гаррета, тяжело развернулся на месте. Весь его израненный корпус застонал, затрещал по швам, и где-то внизу с грохотом отвалился кусок обшивки. Мне было плевать.

В тот момент мне было плевать на всё. Я даже не стал целиться как следует — просто вжал гашетку до упора, отдавая «Молоту» всё, что у него было.

Оглушительный, яростный рёв пулемёта заполнил собой весь мир. Длинные, ядовито-красные трассирующие очереди прошили крышу того чёртова склада, словно раскалённые спицы. Они высекали снопы ослепительных искр из металлических балок, поднимали в воздух целые тучи бетонной пыли и щебня. Те самые фигурки, что секунду назад суетились там, просто исчезли. Сметены, разорваны в клочья, стёрты в пыль в этом аду, который я сам и вызвал.

Прожектор, что держал нас в своём луче, погас, разбитый вдребезги меткой очередью. И на несколько секунд воцарилась оглушительная, звенящая тишина, контраст после рёва пулемёта был почти физически болезненным. Её нарушал лишь натужный, надрывный гул наших повреждённых моторов и бешеный, учащённый стук моего собственного сердца, отдававшийся в висках. В ушах стоял оглушительный звон.

И тут я почувствовал её взгляд. Я не оборачивался, не мог оторваться от того, что натворил, но кожей спины, каким-то внутренним чутьём ощущал, как Кларити смотрит на меня.

Её взгляд был тяжёлым, как свинцовая плита, полным немого, но красноречивого укора за эту вспышку ярости, которая могла стоить жизни всему экипажу… и чего-то ещё, более сложного. Не одобрения, нет. Но… понимания? Она ведь знала меня. И видела совершенно ясно, что это была не тактическая необходимость. Это была голая, первобытная месть.