Но потом я вспомнила. Вспомнила липкую кровь на своих руках. Тупой звук ножа, входящего в плоть. Трупы Рината и его подручного, которые я оставила позади. Я уже переступила черту. Я уже не та чистая, невинная девочка из Академии. Что ещё терять? Честь? Её уже не было. Жизнь? Она и так висела на волоске.
Я глубоко, с дрожью, вдохнула и заставила этот комок страха в груди отступить. Сжала его в кулак и отшвырнула прочь. На его месте появилась странная, леденящая пустота. Безразличие.
И тогда я засмеялась. Сначала это был просто тихий, срывающийся смешок. А потом он перерос в громкий, истерический хохот, который эхом разносился по роскошному кабинету. Я смеялась над собой, над ним, над этим абсурдным миром, где помощь искала у палачей.
Я смеялась. Смеялась так, что слёзы ручьём текли из глаз, смешиваясь с пылью на лице и каплями крови на губах. Это был не весёлый смех, а горький, истеричный хохот, вырывавшийся из самой глубины души. Я смеялась над своей идиотской наивностью, над этим прогнившим насквозь миром, над всей этой нелепой, абсурдной ситуацией.
Подумать только: изгнанная из собственной семьи, брошенная на тысячу лет в прошлое, и теперь меня вот-вот прикончат за то, что я осмелилась предложить помощь. Это было настолько нелепо, что нельзя было не смеяться до слёз.
— Вы… вы все просто до ужаса предсказуемы! — выкрикнула я, глядя на ошарашенного Дариса.
Его холодная, надменная маска на мгновение сползла, сменившись чистым, неподдельным недоумением.
— Я прихожу с миром, предлагаю помощь, знания, которые могут изменить всё… а вы… вы сразу хватаетесь за ножи! Больше ничего в ваших изысканных головушках не влезает? Только убийства и предательства?
Мой дикий, неуместный смех эхом разносился по этому роскошному, вычурному кабинету с его золочёными канделябрами и дорогими гобеленами. Он звучал чуждо, дико, по-настоящему безумно. Именно таким, каким я себя и чувствовала в тот момент — окончательно и бесповоротно сошедшей с ума от всего этого цирка.
— Этот мир прогнил насквозь, — прошипела я, когда приступ смеха наконец стих, оставив во рту горький, как полынь, привкус. — От ваших сияющих вершин до самого дна Поднебесья. И я уже не удивлюсь ничему. Ни хладнокровным убийствам, ни низким предательствам, ни тому, что сама, как последняя дура, добровольно приползла в пасть к волку, поверив в благородство…
Я посмотрела прямо на Дариса, прямо в эти его холодные, безжизненные, как у дохлой рыбы, глаза.
— Знаете, ваш брат… Джеймс… он хоть честный бандит. Он не прячет улыбку, готовясь всадить нож в спину. Он не прикидывается благодетелем, раздающим крошки со своего стола. Он сказал прямо, без прикрас: «Работай на меня». И знаете что? Будь он сейчас здесь… чёрт возьми, я бы, кажется, согласилась на его дурацкую сделку. По крайней мере, с ним всё ясно.
В глазах Дариса мелькнула стремительная, ядовитая ярость. Он ненавидел это сравнение. Ненавидел, что его, утончённого советника, восседающего в кресле из ценной древесины, поставили в один ряд с его братом-хромоножкой, предводителем отбросов из подполья.
Его лицо исказила гримаса отвращения. Он резко, отрывисто кивнул стражникам, жестом указывая на меня.
— Уберите эту истеричку. Немедленно. Чтобы я больше не слышал её голоса.
Они сделали шаг ко мне, и я инстинктивно вжалась в плечи, зажмурилась. Готовилась к удару, к толчку, к короткой и яркой вспышке боли, а потом — к тишине. Ко всему, что обычно бывает в конце.
И в этот самый момент мир взорвался.
Оглушительный грохот, от которого заложило уши. Дождь из кусков штукатурки и обломков дорогой древесины. Густое облако пыли, в котором не было видно собственной руки. Пол под ногами содрогнулся, и меня швырнуло на колени, я инстинктивно прикрыла голову руками, свернувшись калачиком.
В ушах стоял оглушительный звон. Я не понимала, что творится. Это что, новые враги? Или старые? Может, они так и убивают — подрывают всё к чёрту вместе с жертвой?
Я растерла глаза, залитые едкой пылью, и, моргая, сквозь медленно оседающую дымку увидела в зияющем проломе стены знакомый силуэт. Высокий, с тростью. Он стоял, опершись на неё, в клубах дыма и праха, как какой-то демон, явившийся из самого ада.
Джеймс.
Чёрт побери. Он пришёл. Словно услышал мои последние, отчаянные слова и явился, чтобы их исполнить.
Кто-то сильный, пропахший потом и дымом, схватил меня сзади под мышки и грубо поднял на ноги, будто мешок с мукой.
— Двигайся, красавица, пока цела! — просипел он мне прямо в ухо, и голос его был хриплым от напряжения.
Я инстинктивно начала вырываться, отбиваться локтями, но все мои силы будто ушли в тот смех. Мой взгляд был прикован не к своему спасителю, а к двум фигурам в центре этого хаоса. К братьям.
Джеймс и Дарис стояли друг напротив друга, не шелохнувшись, словно два разнозаряженных магнита, готовые со страшной силой притянуться и разнести всё к чертям. Воздух между ними трещал от старой, как мир, ненависти, гуще, чем пыль от взрыва.
— Не мешай, я сказал! — рявкнул тот, кто держал меня, снова пытаясь потащить к пролому, к спасению.
Но я вцепилась взглядом в эту сцену, впиваясь в неё, как утопающий в соломинку. Это было важнее моего спасения. Это была суть всего этого душного мира, его главный, извечный конфликт, разложенный передо мной как на ладони. И, чёрт возьми, я оказалась в самом его эпицентре.
Я перестала сопротивляться, обмякла в его руках, позволив тащить себя к выходу. Но глаза не отводила. Ни на секунду.
— Новое платье, братец? — Джеймс сделал шаг вперёд, и его трость отчётливо стучала по дорогому паркету, будто отбивая такт для смертного приговора. — Уже привык вытирать им задницы этим надутым советникам? Сшито по мерке или с чужого плеча, как и все твои так называемые принципы?
Дарис улыбнулся, тонко и неестественно, будто натянул на лицо маску, вырезанную изо льда. Но его глаза оставались ледяными, бездонными, как самые глубокие шахты Поднебесья.
— Всегда ты любил драматизировать, Джеймс. Я просто навожу порядок. Прибираюсь в нашем общем доме. Выношу мусор, который мешает дышать.
Его взгляд, холодный и скользкий, как у змеи, на мгновение задержался на мне. Вот и всё. Я была этим самым «мусором». Джеймс заметил этот взгляд, и его лицо исказила такая мгновенная, дикая, первобытная ярость, что мне стало страшно даже за Дариса, несмотря на всю его власть и стражников.
— Эта встреча — не последняя, — пообещал Дарис, и в его ровном, поставленном голосе впервые прозвучала закалённая сталь. — Всё меняется, брат. Старые правила больше не работают. Исход предрешён. Победит только один из нас. Сильнейший. А слабый… отправится туда, где ему и место.
— Обещаю, тебе не понравится финал этой сказки, — парировал Джеймс, и его губы растянулись в оскале, не имеющем ничего общего с улыбкой. Это было обнажённое оружие. — Я лично убью каждого мага, которого ты приведёшь в этот город. Перекрою им глотки, прежде чем они успеют прошептать своё первое заклинание. А её…
Он резко, почти не глядя, кивнул в мою сторону, будто я была вещью, о праве на которую уже всё решено,
— … ты не получишь. Никогда. Она моя добыча. Моё оружие. И я скорее сожгу её дотла, чем отдам в твои изящные, холёные ручки.
Джеймс еще не успел договорить свою ядовитую фразу, как всё перевернулось в одно мгновение.
Движение было таким стремительным, что я едва успела моргнуть. Оба — Джеймс и Дарис — рухнули за развороченную взрывом мебель, и вот уже два ствола смотрели друг на друга через задымлённое пространство кабинета. Два мира, два выбора, два брата, нацелившиеся друг в друга.
Прозвучали почти одновременные выстрелы. Резкий, высокий хлопок, как удар хлыста — это было оружие Верхнего города, точное и смертоносное. И ему в ответ — более глухой, основательный бух, будто ломом ударили по пустой бочке — так стреляло оружие Поднебесья, грубое и надёжное.
Пуля Джеймса чиркнула по руке Дариса, будто краем раскалённой бритвы. Тонкая ткань дорогого костюма разошлась, и на безупречно белой ткани мгновенно проступила алая, быстро растущая полоса. Пуля Дариса с воем ушла куда-то в стену за спиной брата, оставив в дорогой обшивке лишь рваную, безобразную дыру.
