– Какие проблемы? – спросил Демид, его голос был низким и ровным, но я уловила в нём ту же настороженную готовность, что и у меня.

Стас провел рукой по лицу, смахивая капли дождя или усталость.

– Наш “человечек” в банке. С ним был договор на завтрашнее утро. Только что прилетела инфа – у него внезапный “отпуск”. Завтрашним утром он уже будет в аэропорту, с билетом в одну сторону. Понимаешь? Он сматывается.

– Значит, нужно встретиться сегодня. Сейчас, – мгновенно отреагировал Демид.

– Уже договорились. Марта его держит в кафе в центре. У него два часа до отъезда на подготовку. Больше он не может. – Стас посмотрел на часы. – Нам надо быть там через сорок минут. Движение мертвое.

Демид кивнул, уже поворачиваясь ко мне, но я опередила его.

– Я еду с вами.

Это прозвучало не как просьба, а как заявление. Я устала быть пассивным грузом, которого прячут и с которым носятся. Если это мой отец, мои деньги и мой ад, я хочу видеть всё своими глазами.

– Нет, – ответил Демид. Одно слово. Твёрдое, как удар топора. В его глазах не было даже тени сомнения. – Ты остаешься здесь. С Глебом.

– Но я… – попыталась возразить я, – Я тоже…

– Это не обсуждается, Полина, – перебил он, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала сталь, та самая, что была в нём в подвале у Волка. – Там может быть всё что угодно. Не место для тебя. Глеб!

Он резко развернулся и направился к комнате, где спал племянник. Через минуту оттуда послышались недовольное мычание и звуки спешного одевания. Стас, тем временем, уже стоял у двери, нервно похлопывая ключами по ладони.

Демид вернулся в гостиную, ведя за собой сонного и недовольного Глеба. Парень моргал, пытаясь собраться.

– В чём дело? Что опять случилось?

– Слушай сюда, – Демид взял его за плечи и тряхнул. – Мы уезжаем. Ты остаешься с Полиной. Головой отвечаешь за неё. Никто не входит, никто не выходит. Никаких звонков в домофон, никаких “это сантехник”. Сидите тут, как мыши. Понял?

Глеб, наконец, протрезвел от серьёзности в голосе дяди. Он выпрямился, кивнул.

– Понял. Ясно. Никого не пущу. А если вы…?

– Мы вернёмся, – отрезал Демид. Он подошёл ко мне. Его взгляд смягчился на долю секунды, но голос не дрогнул. – Дверь на замок. Жди. Это самое важное, что ты можешь сейчас сделать.

Он, кажется, хотел что-то ещё сказать, но лишь сжал мою руку в своей ладони – быстро, сильно – и отпустил. Потом повернулся и вместе со Стасом вышел в подъезд. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Я стояла, прислушиваясь к затихающим в лифте шагам, потом к рёву заведенного внизу мотора, который быстро растворился в шуме дождя. Тишина в квартире стала тяжелой, зловещей, полной недосказанности.

Глеб, зевнув, повалился на диван и через минуту уже что-то увлеченно листал в своём телефоне, полностью погрузившись в цифровой мир. Его задача была проста: стеречь. И он её выполнял.

А я… Я была снова в клетке. Пусть и безопасной. Меня оставили, потому что я – слабое звено. Потому что я могу расплакаться, запаниковать, сделать что-то не так. Гнев, горячий и беспомощный, подкатил к горлу. Я сжала кулаки, глядя на запотевшее окно, за которым бушевал чужой город, решающий нашу судьбу без нашего участия.

“Жди”, – сказал он. Это было самое трудное задание из всех. Просто ждать, когда другие будут разгребать твой собственный кризис. Я ненавидела это чувство. Ненавидела эту пустую квартиру, эту тишину, этого равнодушного подростка на диване и свое собственное бессилие.

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в сердце промозглого Питера, они сейчас решали, быть ли нам дальше свободными, или навсегда остаться в этой погоне. А я могла только ждать. И чувствовать, как тикают часы, отмеряя время до чего-то страшного или, может быть, до спасения. Но это “может быть” висело в воздухе, такое же хрупкое, как паутина на мокром стекле.

Тиканье настенных часов слилось с шумом дождя за окном в один монотонный, нервный звук. Час ожидания растянулся в вечность. Глеб, вначале уткнувшийся в телефон, начал явно беспокоиться. Он похаживал по комнате, заглядывал в пустой холодильник и наконец, остановившись посреди гостиной, объявил:

– Все, приплыли. В желудке сосет так, что думать невозможно. Я быстро – в магазин. Он в этом же доме, на первом этаже. Пять минут, не больше.

Мое сердце екнуло. Я резко замотала головой.

– Нет. Демид сказал никуда не выходить.

– И помереть с голоду, значит? – Глеб фыркнул, уже натягивая кроссовки. – Я не железный. Да и тебе, наверное, есть хочется. Быстро, я же говорю.

Он говорил это уже из прихожей, с явным намерением выйти. Паника, холодная и острая, ударила в виски. Оставить его одного? Отправить? Нет. Но и остаться здесь одной, зная, что он пошел на ненужный риск…

– Ладно, – выдавила я, вскакивая с места. – Но я иду с тобой.

Это было неразумно. В тысячу раз неразумнее, чем послать его одного. Но логика отступила перед всепоглощающим страхом – страхом остаться в этой пустой квартире с мыслью, что на улице с Глебом может случиться что-то плохое. И чувством вины, если это произойдет.

Глеб пожал плечами, как бы говоря “твое дело”. Мы вышли в подъезд. Запах сырости, старых сигарет и чего-то химического ударил в нос. Глеб бодро зашагал вниз по лестнице, я – следом, прислушиваясь к каждому шороху.

Распахнув тяжелую входную дверь, мы вывалились под серый, моросящий навес питерского неба. Холодный воздух обжег лицо. Магазин “Продукты 24/7” светился желтым пятном слева. Глеб уже направился к нему.

И в этот миг я увидела машину.

Черный, полированный внедорожник, приземистый и дорогой, как бронированное животное. Он был припаркован через дорогу, и из него, откинув водительскую дверь, выходил человек. Высокий, в идеально сидящем темном пальто. Свет уличного фонаря выхватил безупречную стрижку, профиль с ухоженной бородкой.

Волк.

Он что-то говорил через плечо, обращаясь к темноте на заднем сидении, и его лицо, такое спокойное и деловое, было повернуто прямо в сторону нашего подъезда.

Время остановилось. Звуки – шум дождя, гул далекой трассы – исчезли, затянутые ледяной ватой ужаса.

Я рванулась вперед, не думая, схватила Глеба за рукав куртки и с силой, которой сама от себя не ожидала, дернула его назад, за бетонный выступ подъезда. Мы вжались в холодную, шершавую стену. Глеб ахнул от неожиданности, но я уже прижала палец к его губам, глядя ему прямо в глаза. В них читался сначала испуг, потом недоумение, а потом, когда он проследил за направлением моего смертельно бледного лица, – леденящее понимание.

Мы не дышали. Из-за угла доносился звук захлопнувшейся машины и четкие, мерные шаги по мокрому асфальту.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось, его слышно на всю улицу. Я медленно, миллиметр за миллиметром, высунула голову из-за укрытия, чтобы одним глазом увидеть, куда они идут.

Волк и его спутник, тот самый хмурый Бек, шли к соседнему подъезду. Но их взгляды, острые, как лезвия, скользили по фасадам, по окнам, по темным проемам подъездов. Они искали. И они были здесь, в двух шагах.

Я отпрянула назад, прижавшись спиной к стене. Мои пальцы все еще сжимали рукав Глеба. Второй машины я не видела. Но она должна была быть. Где-то рядом.