Марта молча посидела пару минут и включила зажигание. Машина рванула с парковки и понеслась по ночному городу.

– Куда вы меня везете? – тихо спросила я, – В полицию?

– А ты хочешь в полицию? – хмыкнула она.

– Нет наверное, – вздохнула я, – Чем они мне помогут?

– Значит нам туда не надо. – кивнула Марта и свернула во двор.

– Дойдешь до лифта? – Марта открыла машину, – Нам необходим отдых, а потом разберемся.

Квартира Марты оказалась просторной студией на десятом этаже. Панорамное окно, за которым плыл ночной город, усыпанный россыпью огней, было главным и, казалось, единственным украшением. Я замерла на пороге, опираясь на костыль, который мне любезно предоставил Сева.

Внутри было тихо, прохладно и… пусто. Ничего лишнего, никаких сувениров, безделушек, которые обычно любят женщины. Светлый паркет, диван-трансформер бежевого цвета, строгий рабочий стол с мощным монитором и ни одной лишней бумажкой. На кухонном островке стояла современная кофемашина и ваза с живыми орхидеями – единственный намек на жизнь, которая здесь теплилась. Каждая вещь, от напольной лампы до простыней на аккуратно застеленной кровати в нише, дышала дорогой, молчаливой функциональностью. Это была не квартира, а тщательно выверенная оболочка.

Мой взгляд упал на стену. Среди безупречной монохромности висела единственная фотография в тонкой рамке из черного дерева. Марта, лет на десять моложе, с непривычно мягкой, почти счастливой улыбкой. Рядом с ней – высокий улыбающийся мужчина, а рядом – мальчик лет семи, держащий их за руки. Солнечный день, парк, абсолютное, светлое счастье, застывшее в прошлом. Я почувствовала укол стыда – как будто подсмотрела что-то интимное и тут же отвела глаза.

– Можешь принять душ, если хочется. Ванная там. Вот тебе футболка, – Марта протянула сложенную мягкую хлопковую майку без единого логотипа, пахнущую чистотой и чужим, дорогим стиральным порошком.

Я кивнула, взяла одежду и, ковыляя, направилась к двери в ванную. Под струями горячей воды я будто смывала с себя страх, пот и ощущение чужой жизни. Футболка оказалась на пару размеров больше, но в ее мягкости было невыразимое утешение.

Когда я вышла, на столе уже стояла подогретая пицца в картонной коробке и бутылка воды. Есть не хотелось, но я присела к столу, было неудобно отказываться. Мы ели молча, и я чувствовала, как Марта наблюдает за мной.

– Итак, Лина, – голос Марты в тишине студии прозвучал особенно четко. – Ты вымыта, накормлена, тебя принял лучший хирург в городе. Ты в безопасности. – она сделала небольшую паузу, дав этим словам проникнуть в сознание, – А теперь расскажи мне, что случилось. Только честно. Я не люблю гадать и строить догадки. И, поверь, – она чуть склонила голову набок, и свет от монитора холодными бликами лёг на её белые волосы, – Чтобы там с тобой не произошло, я слышала истории и пострашнее.

Я оттянула вырез футболки, будто он меня душил. Г олос сначала сорвался на шепот, но я заставила себя говорить громче. Мой взгляд снова скользнул к той фотографии на стене, к тому счастью. Я глубоко вздохнула, подняла глаза на Марту, на эту сильную, одинокую женщину в роскошной, пустой клетке, и начала говорить.

– Это началось с моего отца… – прозвучал тихий, но уже не дрожащий голос. За окном медленно плыли огни города, в котором меня искали…

Когда я закончила, за окном уже начало светать. Марта сидела откинувшись на спинку стула, она прикрыла глаза и на секунду мне показалось, что она задремала. Она не задала ни одного вопроса, ни разу не перебила меня, пока я рассказывала свою историю.

– Значит ты – Полина? – наконец спросила она, – А знаешь, Лина мне даже больше нравится… тебе подходит.

– Теперь, – сглотнула я, – Когда вы все знаете… вы наверное хотите, чтобы я ушла? Я понимаю, правда. – я попыталась встать, но она положила руку мне на плечо.

– Сиди. Думаешь, я не догадалась, что ты во что-то вляпалась. когда увидела тебя там, на дороге? – хмыкнула она, – Смешно, если бы меня это напугало. – она подошла к окну и застыла на фоне рассветного города – прямая, как тугая струна, – Ты сказала, что его зовут Демид? – обернулась она ко мне. Я кивнула…

Дорогие мои, хотите, чтобы в следующий раз было опубликовано две главы? Если книга наберет 200 звездочек, то так и будет. Приятного чтения.

– Что-нибудь нашли? Следы есть? – лицо Демида было серым от недосыпа, под глазами залегли тени, – Неужели человек просто растворился?

– Дем, – начальник охраны положил перед ним несколько снимков, – Вот с камер на дороге получили… Вечер уже был, но этот белый мерс остановился и кого-то подобрал. Номеров не видно, к сожалению. Понятно только, что за рулем была баба – вот здесь видно получше, – он ткнул пальцем в нечеткий снимок, – Блонда в черном костюме.

– Ездили на место, Коль? – встрепенулся Демид, – Може что-то на дороге…

– Нет ничего, – покачал головой Николай, – Пусто… только тюльпаны сломанные валяются, но это же не то, да?

– Тюльпаны говоришь? – Демид вспомнил, как Галя говорила про цветы, которые сорвала с клумбы Полина… он задумался, точно! Она сказала “... цветы нюхала, тюльпаны рвала”, – Так, ищем этот мерс. Обращаем внимание на владельцев женщин, или тех, у кого доверенность. Вот здесь, – он протянул фотографию Николаю, – Девушка странно стоит, у нее похоже что-то с ногой. Проверь на всякий случай все травмпункты и больницы.

– Есть. – Николай кивнул и вышел из кабинета. Дверь закрылась, отсекая последние звуки. Демид провёл рукой по лицу, будто стирая маску начальника. Ощущение было гадкое, липкое. Не злость даже. Пустота. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки, и весь гул ярости, который заглушал всё остальное, разом стих. Остался только холодный осадок. Она сбежала. Ей кто-то помог. А он — нет. Не смог.

Тишина обрушилась на Демида, густая, давящая. Он разложил перед собой фотографии. На первом снимке – смутный силуэт у дороги. На втором – открытая дверь белого автомобиля. На третьем – пятно, которое можно принять за лицо блондинки за стеклом.

Он уставился на это пятно, сжимая челюсти до хруста. Кто ты? Мысль билась, как пойманная муха. Кто эта стерва в костюме, которая посмела подобрать то, что принадлежит ему? Нет. Что… что он считал своим? Долг? Да. Но долг был к Аркашке. А к ней… К ней теперь был долг его, Демида. Долг за испуганные глаза. За то, что он, как последний быдлан, вломился в ее жизнь, как в незапертую квартиру.

Он отшвырнул фотографии. Они рассыпались по столу. Глупо. Слабость. Жалеть крысу, которая удрала из клетки. Надо было не играть в благородство, не давать ей времени. Надо было сразу…

“Придется тебе постараться, кукла”. Его собственные слова вернулись бумерангом, ударив по переносице. Идиот. Ты ей вынес приговор, а теперь сам же и ходишь, не находишь себе места. Сейчас он ненавидел себя за эти слова… жестокие, злые, беспощадные. Она сжалась тогда, как от удара.

Он встал, подошел к бару. Не пить. Просто чтобы занять руки. Взял в руки тяжелую хрустальную стопку. Поставил на место. В голове, против воли, всплыл образ: она не в этой комнате. Она в чужой квартире. Пьет чай. И, наверное, дрожит при каждом шорохе за дверью. Дрожит от мысли о нем. От одной этой мысли что-то едкое и горячее подкатило к горлу. Не желание. Не ярость. Стыд. Горячий, унизительный стыд, которого он не знал со времен первой отсидки, когда паханы заставляли его мыть полы в камере.

Ему было плевать, что о нем думают. Но чтобы его так боялись… Чтобы быть для кого-то не просто опасностью, а ночным кошмаром, монстром из-под кровати… Это оказалось нестерпимо. Потому что это делало его тем самым уродом, от которого когда-то сбежала его мать. Тем самым тираном, на которых он сам объявлял охоту.

Он резко повернулся к окну. Надо было найти. Надо было вернуть. Не для того, чтобы сломать. А чтобы… Что? Сказать “извини”? Рассмеялся бы сам, если б мог. Нет. Чтобы увидеть. Увидеть ее живой и невредимой. Убедиться, что с ней все в порядке. А потом… Потом решить, что делать с этим долгом, с этим проклятым ворованным общаком, который висел на ней, как камень на шее. Может, просто отпустить? Стервец Аркашка все равно в аду уже отбывает свое. Но отпустить — означало признать поражение. Перед людьми. Перед самим собой. Он не мог. Вот и весь его душевный трепет. Проклятый тупик. С одной стороны — железная необходимость вернуть свое, сохранить лицо. С другой — омерзительное, новое для него чувство, что лицо-то он уже потерял, стоило только этой девчонке посмотреть на него своими огромными серыми глазами.