Он ударил кулаком по подоконнику. Тупо, больно. Хорошо. Боль проясняет мысли. Сентименты — в сторону. Работать. Нельзя допустить, чтобы в ее кошмарах являлся он. Он не такой. И никогда таким не был и она должна это узнать. А деньги? А деньги?... Он их найдёт и сам. А она... она хотя бы перестанет смотреть на него, как на чудовище. Должна же быть какая-то цена у этого её взгляда?

Его взгляд упал на снимок с тюльпанами. Сломанные стебли. Выброшенная красота.

– Ладно, Поленька, – прошептал он в стекло, за которым сгущались сумерки. – Играем. Ты прячешься. Я ищу. Посмотрим, кто кого перехитрит. И кто из нас в итоге окажется в дураках.

Он уже не знал, к кому обращается — к ней, к призраку Аркашки или к самому себе. Но решение созрело, холодное и четкое: он найдет ее. А там будь что будет.

– Глеб? – Демид набрал номер племянника, – Поднимись ко мне. Да. Нужна твоя профессиональная помощь. Какая? – он усмехнулся, – Будем с тобой сайты всех больничек проверять… Не перебивай! – рявкнул он, – К черту их официальные каналы, мне нужны внутренние – те, которыми пользуются сотрудники. Жду.

– Марта, – сглотнула я ком в горле, – Можно я спрошу?

– Спрашивай. – кивнула она и опять отвернулась к окну.

– Почему вы со мной возитесь? Зачем вам все это? – я вздохнула, – Ведь вам было бы проще…

– Проще? – усмехнувшись, перебила она меня, – Ты слишком еще молода и не понимаешь, что проще. – она присела к столу напротив меня, – Видишь ли, Лина, я занимаюсь тем, что помогаю женщинам, попавшим в беду. Кого-то бил или унижал муж или отец… отчим, мать… Бывает, что это не только физическое воздействие, но бывает, что это не только физическое воздействие, но и давление, от которого невозможно спрятаться. Или так называемая “забота”, которая душит крепче удавки. – Марта говорила ровно, без пафоса, будто диктовала медицинское заключение. – У кого-то отняли детей. Кто-то оказался на улице после двадцати лет брака с одной сумкой.

Она взяла со стола свою чашку с остывшим кофе, посмотрела на темную жидкость.

– Я руководитель реабилитационного центра. – В уголке ее губ дрогнуло что-то вроде улыбки. – Мы не даем подаяния. Мы даем инструменты. Крышу над головой — да, но с условием, что ты начнешь работать, учиться или хотя бы ходить к психологу, чтобы перестать прыгать от каждого хлопка двери. Помогаем восстановить документы, найти работу, составить заявление в суд. Иногда — просто выслушать. Без осуждения и советов «вернись, он же любит».

Она замолчала, и в этой паузе было больше смысла, чем в словах.

– Видишь ли, Лина, проще было бы проехать мимо. Закрыть глаза. Сказать: “У каждого своя судьба”. Но тогда… – она медленно поставила чашку на стол, – тогда я должна была бы признать, что все, что я делаю каждый день, все эти папки с делами, суды, изматывающие разговоры — это просто работа. А это не работа. Это – противовес. Каждой сломанной душе, которую ко мне привозят, я могу противопоставить только одно: “Ты не одна. И ты не должна с этим жить”. Это единственный способ не сойти с ума от всего, что видишь.

Она посмотрела прямо на Полю, и в ее ледяных глазах вдруг мелькнуло что-то неуловимо живое. Усталое. Человеческое.

– А с тобой… с тобой было проще всего. Потому что в твоих глазах я увидела не просто страх. Я увидела ярость. А ярость – это уже не жертва. Это топливо. И его очень жалко тушить.

– Ярость? – повторила я, и слово прозвучало странно, будто я в первый раз его слышала. Во мне была дрожь, страх, отчаяние. А она увидела ярость? Я сжала кулаки под столом. Может быть, она была права. Может, там, в самой глубине, куда я сама боялась заглянуть, и жила черная, вязкая ярость. На отца, который втянул меня в это. На Демида. На весь мир.

Марта наблюдала за мной, будто читая эти мысли по дрожащим уголкам губ.

– Готова ли ты изменить свою жизнь, Лина? – спросила она прямо. – Не просто убежать. Не просто спрятаться. А изменить. Это больно. Это значит признать, что все, что было до этого – бедность, страх, эта ваша хрущевка, – это была не вся жизнь, а только ее начало, которое тебе не повезло получить. Тебе придется учиться заново. Доверять. Бороться. И, возможно, даже вернуться лицом к лицу со своим страхом, чтобы наконец перестать от него бегать. Готова?

Я не задумывалась ни на секунду. Внутри что-то щелкнуло, как замок. Я кивнула.

– Да. Готова.

Марта медленно кивнула в ответ, и я увидела в ее взгляде не одобрение, а скорее… уважение. Как будто я только что подписала тяжелый, но честный контракт.

– Хорошо, – сказала она просто. – Тогда начинаем завтра.

Наступила тишина. Отвага, которая на секунду меня переполнила, схлынула, оставив смущение. Я украдкой посмотрела на ту фотографию на стене. На счастливую Марту, которой больше не существовало.

– Марта? – тихо спросила я, не в силах сдержать любопытство и что-то еще, похожее на благодарность, которая искала причину. – Почему вы… почему вы вообще всем этим занимаетесь?

Она не ответила сразу. Ее взгляд скользнул к фотографии, задержался на ней на долю секунды – так быстро, что я почти не успела заметить, как что-то в ее строгом, ледяном лице дрогнуло и вновь застыло. Но я успела.

Потом она резко встала, отвернувшись к окну, где ночной город уже сменялся первыми серыми красками рассвета.

– Может быть, потом расскажу, – прозвучало сухо, почти отрезано. – А сейчас… – она обернулась, и на ее лице снова была привычная маска усталой деловитости. – Сейчас мы должны отдохнуть. Слишком тяжелый был день для обеих. Иди ложись. Твой диван там.

Она не стала ждать ответа, направилась к раковине, чтобы помыть свою чашку. Разговор был окончен. Но в том, как она взглянула на фотографию, и в том, как оборвала себя, было больше правды о ее прошлом, чем мог бы дать любой долгий рассказ. Я поняла, что путь, на который она меня звала, она уже прошла сама. И до конца не дошла. Или дошла, но цена оказалась навсегда вмонтирована в стены этой пустой, безупречной студии и в одну-единственную рамку на стене.

– Спокойной ночи, Марта, – прошептала я.

– Спокойной, Лина, – донеслось от раковины. – И перестань смотреть на меня, как на святую. Я просто делаю то, что должна. Вот и ты теперь будешь делать то, что должна. Начнем с того, чтобы выспаться.

– Вот оно! – глеб ткнул пальцем в монитор, – Мерс на парковке этой больницы. – он оглянулся на Демида, – Смотри, медбрат с каталкой, девушку посадили… через полтора часа они вышли, сели в машину и уехали.

– Номер так и не видно? – Демид наклонился к экрану, – Можешь приблизить?

– Попробую, – Глеб быстро защелкал по клавиатуре, – Только первые три цифры… к сожалению.

– И этого хватит. – Демид схватил телефон, – Коль, зайди.

Пока Николай подходил к кабинету, Демид не отрывал глаз от экрана. На размытой картинке был момент, когда санитар ловко усаживал в кресло скрюченную фигуру в растянувшейся футболке. Её лицо было почти не разобрать, но по тому, как она обхватила себя за плечи, он безошибочно узнал Полину. Это был тот самый защитный жест, когда он впервые вломился в её хрущевку.

Глеб посмотрел на дядю, на его каменеющий профиль, и тихо спросил:

– Дем, а что ты будешь делать, когда... найдешь ее?

Демид медленно перевел на него взгляд, в котором плескалась холодная сталь.