– Ладно, – наконец проворчал Демид, отводя взгляд. – Будем по твоему. Я займусь поисками. Но, – он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое, – тебе все равно придется напрячь память, Полина. Всю. Каждую его странность, каждую прогулку, каждый раз, когда он задерживался или говорил что-то непонятное. Запиши все. Мы сопоставим. Это твоя работа теперь. Работа на свою жизнь.

Он завел двигатель. Машина тронулась, увозя нас из промышленной зоны в спящий город.

Я смотрела в окно на проплывающие огни, чувствуя странную пустоту. Страх никуда не делся. Он был теперь другим – не острым, как нож, а разлитым, как яд, по всему телу. Но вместе с ним пришло что-то еще. Ощущение… участия. Пусть ужасного, вынужденного, но участия в собственной судьбе. Меня не просто таскали, как мешок. Мне дали задание. Безумное, невозможное, но задание.

“Вспомнить все”.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо отца. Не больное, измученное, каким он был в конце. А другое. Живое. И впервые за долгое время я подумала о нем не с тоской, а с отчаянной, сосредоточенной надеждой.

Папа… Что ты наделал? И, ради всего святого, куда ты все спрятал?

Машина свернула с асфальта на грунтовку, ведущую в тёмный частный сектор.

– Куда мы? – тихо спросила я, не узнавая местность.

– В единственное место, о котором сейчас не знает никто, кроме меня, – отрубил Демид, не глядя в зеркало. – К тёте Оле.

У меня ёкнуло сердце. К той самой круглолицей женщине с плюшками, которая говорила, что Демид “за своих горой стоит”. Значит, он считал её “своей” до конца. И теперь вверял ей меня.

Домик оказался маленьким, деревянным, с кружевными занавесками и палисадником, пахнущим влажной землёй и сиренью. Тётя Оля открыла дверь, не удивившись ни ночному визиту, ни нашему виду. Её взгляд мягко скользнул по моему бледному лицу, повязанной ноге, задержался на напряженном лице Демида.

– Заходите, родные, с дороги-то, – сказала она просто, как будто мы заскочили на чай. – Самовар поставлю.

– Оль, ненадолго, – голос Демида звучал непривычно мягко, почти с извинением. – Девчонку нужно пристроить. Тише воды, ниже травы. Никому ни слова.

– Знаю я, как хранить молчание, Демочка, – она кивнула, и в её глазах мелькнула твердая, стальная прожилка, которую я не видела на кухне его дома. – Комнатка наверху свободна. Иди, милая, устраивайся.

Я прошла внутрь, оставляя их говорить в прихожей. За моей спиной услышала его сдавленный шёпот:

– За ней смотри, Оль. Днём и ночью. Это… это теперь самое важное.

И её тихий, без колебаний ответ:

– Живой будет, Демид. Всё будет как надо.

Поднимаясь по скрипучим ступенькам в маленькую, пахнущую сушеной травой комнату, я поняла одну вещь. Я сбежала от одного плена, чтобы добровольно войти в другой. Но этот новый плен был другим. Его стенами были не железные прутья, а тишина, страх и тяжелый долг моего отца. И моими надзирателями были теперь не только Демид и его люди, но и моя собственная память, которую я должна была заставить говорить.

Я проснулась от солнца, пробивающегося сквозь занавески и улыбнулась – на секунду мне показалось, что я у бабушки на даче и сейчас она крикнет из кухни: “Полинка, вставай, соня, блинчики остынут!” И, действительно я явственно чувствовала запах блинов.

– Полиночка, проснулась? – заглянула ко мне тетя Оля, – Вставай, я блинов напекла. Ты с чем любишь – с вареньем или со сметаной?

– Можно и с тем и с тем? – рассмеялась я, – Как я давно блинов не ела!

– Вот и хорошо. – кивнула тетя Оля, – Спускайся тогда, пока не остыли – блины надо есть горячими.

Блины оказались необыкновенно вкусными, чай с листьями смородины ароматным и горячим и тетя Оля так трогательно подкладывала мне блинчики и пододвигала вазочки с вареньем, что я расстрогалась до слез.

– Спасибо, тетя Оля, – я накрыла ее шершавую ладонь рукой, – Я будто у бабушки побывала… правда!

– На здоровье, милая, – улыбнулась она, – А на обед я тебе супчик куриный сварю, у меня кура деревенская есть – это не сизый цыпленок из ваших супермаркетов. Увидишь, какой получится суп! Ум отъешь. Демид всегда мою стряпню хвалит.

– А Демид… – осторожно спросила я, – Вы его давно знаете?

– Давно, – кивнула она, – Он... Демид Михайлович... – начала она осторожно, оглянувшись на дверь, будто боясь, что он материализуется из воздуха, – Не простой человек, Полиночка. Жизнь у него... тяжелая выдалась. Очень.

Она помолчала, собираясь с мыслями, продолжая нежно втирать крем.

– Мать его... красавица была, но ветреная. Отца он не знал. А когда Демиду лет семь было, она нового мужчину нашла. Того Демид раздражал. Вот она и... отдала его. Дяде своему, в деревню. На перевоспитание. – Оля сжала губы, – А дядя тот... жестокий был мужик. Пьяница. Воспитывал ремнем. Да и не только ремнем. Голодом, холодом, побоями... Демид маленький, бывало, неделями в холодном чулане сидел за малейшую провинность. За то, что хлеба лишний кусок взял. За то, что посмотрел не так.

Я слушала, не шевелясь. Картинки вставали перед глазами: испуганный мальчик в темноте, пьяный крик, свист ремня. Моя собственная боль на мгновение отступила, вытесненная этим чужим, но таким ярким страданием.

– Потом, как подрос, он сбежал, – продолжила тетя Оля, ее голос дрогнул, – В город. Там... попал не в ту компанию. Ребята лихие. Кражи, разбои... В шестнадцать лет первый раз за решетку сел. Там... – она махнула рукой, словно отгоняя муху, – там свои законы. Жестче дядиных. Выжил. Выкарабкался. Стал... авторитетом. Большим. Оттуда, из тюрьмы, вышел другим. Жестким. Холодным. Доверять никому не умеющим.

Она вздохнула глубоко, поставила банку с вареньем на полку.

– Но душа-то... она не каменная, видно. Особенно у таких, кто сам через ад прошел. Он... не терпит, когда слабых обижают. Видела, как он дворовых псов кормит. Или старуху Матрену из соседнего дома – ей пенсию денег дает, продукты, лекарства купит, если надо. Помогает... по-своему. Тихо, без показухи. – тетя Оля посмотрела мне прямо в глаза, – И еще... он панически не терпит лжи. Обмана. Предательства. Это для него... как красная тряпка. Кто его обманет – тому конец. Он ненавидит фальшь больше всего на свете.

Она встала, вытерла со стола и продолжила, – Я его не оправдываю, Полиночка. Ничего не оправдываю. Грех на грехе. Но... он не монстр из сказки. В нем много боли. И злобы на весь белый свет. А ты... – она запнулась, – ты ему приглянулась. Сильно. Он таких... ярких, непокорных... любит. Покорить. Приручить. Думает, может, так свою пустоту заполнит. – тетя Оля покачала головой,

Она вышла, оставив меня наедине с хаосом мыслей и чувств.

Детство в чулане. Побои. Тюрьма. Ее слова висели в воздухе, тяжелые и неудобоваримые. Я смотрела на свою перевязанную ногу – символ отчаяния, моей слабости. А он... он выжил. Выковал себя в аду. Стал сильным. Жестоким. Но... помогает слабым. Ненавидит ложь.

Я сидела, глядя в окно, но не видела ни цветущей акации, ни солнца. В голове звучали её слова: “Ты ему приглянулась. Сильно... Покорить. Приручить”.

Меня охватила не злость, а какая-то липкая, тошнотворная ярость. Я не вещь. Не дикий зверь для его коллекции. И если уж я должна “вспоминать”, то начну не с отца, а с себя. С того, что могу контролировать.

Я поднялась, схватила со стола блокнот и ручку, которые Марта сунула мне в сумку “Записывай всё – это помогает”, и прошла в маленькую гостиную. Я села за стол и вывела сверху: “Что я знаю о Демиде”.