Когда его шаги раздались на террасе, я вздрогнула. Он стоял, уже в куртке, и смотрел на меня тем же оценивающим, деловым взглядом.

– Пора.

Я уставилась на него, не понимая.

– Куда?

– В парк. Я же говорил. Карусели ждут.

В его голосе не было ни капли иронии. Только та самая железная решимость. Из кухни выглянула тетя Оля, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на Демида, потом на мое потерянное лицо, и просто кивнула.

– Поезжайте. Отдохните. Вы оба на нервяке. Воздух, движение… вам полезно.

Она говорила так, будто речь шла о прогулке для поправки здоровья, а не о бегстве от преследователей. В ее тоне была такая незыблемая, домашняя уверенность, что возражать казалось кощунством.

Парк встретил нас яркими, мигающими огнями. Бывший загородный, ныне почти заброшенный, он работал вполсилы. Рев моторов картингов, визг тормозов “американских горок” и навязчивая, веселая музыка — всё это создавало сюрреалистический фон. Мы шли по аллее, и Демид молча купил два мороженых в вафельных стаканчиках. Я взяла свое автоматически, чувствуя, как холод щиплет пальцы.

Потом были карусели. Старые, скрипящие, с облупившимися конями и зверями. Он сел на огромного тигра рядом с моей ланью. Музыка заиграла, платформа закружилась, и мир превратился в калейдоскоп огней, темного неба и его неподвижной фигуры рядом. Ветер дул в лицо, холодный, живой. И вдруг из горла вырвался звук. Сначала неясный, потом превратившийся в смех. Настоящий, безудержный, почти истеричный от нелепости всего этого. Он обернулся, и я увидела, как его каменное лицо дрогнуло, и он тоже рассмеялся — низко, глухо, но искренне.

Мы катались на всем, что еще работало. На качелях-лодочках, которые раскачивались так высоко, что казалось, вот-вот перевернутся, и сердце замирало от восторга и страха. Мы ели сладкую вату, и она липла к щекам. Я смеялась, и этот смех очищал что-то внутри, смывая горечь и страх, как мощный, освежающий ливень. Я оттаивала. По-настоящему. Чувствовала каждую клеточку своего тела — живую, усталую, но живую.

Потом мы стояли у парапета, глядя на темный пруд, где отражались мигающие гирлянды. Демид доедал свой стаканчик, его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то в прошлое.

– Знаешь, для таких, как я, в детстве сладкая вата была чем-то вроде сказки, – сказал он неожиданно, голос его был ровным, но в нем что-то дрогнуло. – Видишь только издалека, на праздниках, у других детей. Розовое облако на палочке. Пахнет жженым сахаром и другим миром. Миром, где у детей бывают карманные деньги на всякую ерунду. Где можно просто захотеть – и получить.

Он смял пустой стаканчик, шуршащий звук странно громко прозвучал в воздухе.

– Один раз я стащил деньги у матери. Не много. Как раз на вату. Наказали, конечно. От души. Но вату я все-таки попробовал. Она оказалась липкой, слишком сладкой и таяла во рту быстрее, чем успевал понять вкус. Почти как это вот всё, – он махнул рукой, обозначая огни парка, наш побег, всю эту сумасшедшую авантюру. – Миг – и нет ничего. Только липкость на пальцах.

Я молчала. Что я могла сказать? Мои детские воспоминания о парке, даже испорченные, были о другом. Они были о безопасности. Даже если она оказалась иллюзией. Его слова повисли между нами, острым холодным лезвием, разрывающим нашу хрупкую, новую легкость. Моя собственная вата вдруг показалась безвкусной. Я чувствовала её липкие нити на губах, как доказательство какой-то чужой, украденной радости.

Он взглянул на мое лицо, наверное, увидел в нем замешательство и тень вернувшейся тяжести. Щелкнул языком, не то с досадой, не то с презрением к самому себе.

– Ладно, не обращай внимания. Старые песни. Идем, попробуем еще чего-нибудь бесполезного и яркого, пока есть возможность.

И он пошел вперед, к тиру, оставив меня наедине со стаканчиком, с медленно тающей сладостью и с пониманием, что его раны куда глубже и старше моих. Дрожь, пробежавшая по моей спине, была уже не от холода и не от страха, а от смутного сочувствия, которого я совсем не ждала.

Потом он подвел меня к тиру. “Дартс, воздушка, выбей приз”, — прочитал я на выцветшей табличке. Демид взял в руки пневматическую винтовку, щелкнул затвором с таким видом, будто делал это каждый день. Его движения были точными, выверенными. Выстрелы прозвучали быстро, почти слитно. Все мишени упали. Бородатый мужик-администратор что-то пробормотал и полез за огромным, почти с меня ростом, плюшевым медведем цвета кофе с молоком.

Демид взял его и молча сунул мне в руки. Я уткнулась лицом в мягкую, чуть пахнущую пылью и чужими руками шерсть. Счастье нахлынуло такой теплой, простой волной, что перехватило дыхание. Я подняла на него глаза, чтобы сказать спасибо, чтобы улыбнуться той самой, первой за долгое время, настоящей улыбкой.

И слова застряли в горле.

Его лицо, только что расслабленное, с остатками улыбки в уголках губ, вдруг окаменело. Взгляд, скользнувший куда-то у меня за спину, стал острым, сфокусированным, диким. Все тепло мгновенно испарилось, сменившись ледяным уколом в самое сердце. Он увидел что-то. И это что-то было здесь. В нашем сюрреалистичном, волшебном убежище.

– В машину, быстро, – бросил мне Демид и пошел к воротам. Я бежала за ним, задыхаясь от волнения.

– Ты что-то увидел? – бормотала я, – Скажи, что там было?

– Потом, Полина, – рявкнул он, – Надо убираться отсюда. Брось ты этого медведя!

– Нет, – замотала я головой, – Не брошу! – он перехватил у меня игрушку и потащил меня за руку.

Холодная рукоятка двери машины, знакомый лязг замка. Я потянула ее, все еще ощущая на губах приторную сладость ваты и смешанное чувство легкости и тревоги. Опустилась на пассажирское сиденье, которое мирно скрипнуло. Прежде чем захлопнуть дверь, инстинктивно обернулась, бросив взгляд на заднее сиденье.

Там, прислонившись к стеклу, сидел мой плюшевый свидетель сегодняшнего безумия. Огромный медведь цвета кофе с молоком. Одна его черная стеклянная бусина-глаз ловила отблеск уличного фонаря и сверкала темным, наивным пониманием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был целый мир, который мы только что покинули: визг каруселей, свист ветра в ушах на качелях, глухой стук пуль по жестяным мишеням в тире, липкие пальцы. Он был абсурдным, нелепым и бесконечно дорогим якорем в этом шторме. Символом часа, когда можно было просто бояться высоты, а не людей.

Демид завел мотор, и я уже собралась пристегнуть ремень, когда тень закрыла свет.

Не одна. Сразу несколько.

Они материализовались из темноты, словно вырастая из самого асфальта — плотные, безликие силуэты. Дверь со стороны водителя рывком распахнулась, и чья-то сильная рука вцепилась в куртку Демида, грубо выдергивая его из машины. Я вскрикнула, но мой крик был заглушен хриплым: “Не дергайся, крошка, будет хуже”. Со стороны пассажира дверь тоже открыли. На меня пахнуло перегаром, дешевым табаком и потом.

– Вылезай, красавица, с гостинцем, – прорычал низкий голос. Медведя выхватили из салона первым. Мой крик, когда его грубо швырнули на мокрый асфальт, был беззвучным. Он упал плашмя, и его блестящий глаз-бусина, тот самый, что секунду назад ловил свет, уставился в черное небо. По его боку, цвета кофе с молоком, теперь расползалось грязное пятно. Какая-то детская, иррациональная жалость, острее страха за себя, сжала мне горло. Это было не просто уничтожение игрушки. Это был плевок на тот единственный час, где мы смеялись, где я дышала полной грудью, где он, этот дурацкий медведь, был символом победы — пусть и в тире, пусть и временной. Они отняли его так же легко и цинично, как отняли у меня отца, дом, покой. Просто выкинули в грязь.