Тошнота подкатила к горлу…

– Останови, – выдавила я и почти вывалилась из резко затормозившей машины. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Мир завертелся. Я сползла на колени в мокрую от росы траву у обочины и меня вырвало. Не от еды — от всего: от страха, от бессилия, от этого бесконечного кошмара.

Сзади хлопнула дверца, быстрые шаги. Я почувствовала его руку на своём плече.

– Эй, полегче…

– Не трогайте меня! – крикнула я, с силой отбрасывая его руку. Слёзы, наконец, хлынули потоком, горячие и горькие. – Уходите! Уходите все! Будьте вы прокляты!

Я вцепилась пальцами в холодную, колючую траву, как будто это была последняя связь с реальностью, и зарыдала. Не тихо, а навзрыд, срывающимся от ярости и боли голосом.

– Вы отняли у меня всё! Понимаете? Всё! Вы… он… Вы превратили меня в… в эту! – я ударила себя кулаком в грудь. – Вы отняли даже мой жалкий дом! Теперь он не просто убогий! Он — ловушка! Место, куда нельзя вернуться! Вы отняли даже память об отце! Я теперь… я теперь помню не то, как он гулял со мной в парке и катал на каруселях! Не то, как читал мне сказки! Я помню, что он оказался вором! Что он обманул, украл и бросил меня одну разбираться с вами, с его долгами, с его преступлениями! Вы отняли у меня моего папу! Оставили только вора Аркашку! Как мне теперь жить с этим?!

Я кричала в предрассветную тишину, в пустоту полей, и эхо уносило мои слова в темноту. Демид не ушёл. Он стоял в двух шагах, молча, опустив руки. Он не пытался меня поднять или утешить. Он просто стоял и слушал. И в его молчании было что-то, от чего становилось ещё горше и ещё страшнее.

Когда рыдания сменились сухими, надрывными всхлипами, я услышала, как он тяжёло опустился на корточки рядом. Не касаясь меня.

– Знаешь, что самое дерьмовое? – его голос прозвучал тихо, без интонаций, будто он говорил сам с собой. – Ты права. На все сто. Он был вором. Он украл у меня. У других. И кинул тебя под раздачу. И я… – он сделал паузу, и в ней слышалось что-то похожее на стыд. – Я стал тем самым уродом, которых всегда ненавидел. Который врывается в чужую жизнь и всё ломает. Как тот мой дядя. Только с деньгами и под более красивым соусом.

Я подняла на него заплаканное, опухшее лицо. Он не смотрел на меня. Он уставился куда-то в темноту за полем, и в свете габаритов его лицо казалось высеченным из камня — жёстким и бесконечно усталым.

– Мой дом тоже отняли, Полина, – сказал он так тихо, что я еле расслышала. – Только давно. И я тоже помню не сказки. Я помню запах чулана. И вкус крови на губах. И то, как мать отвернулась. Так что… добро пожаловать в клуб. Клуб тех, у кого отняли прошлое. Остаётся только одно — либо сдохнуть здесь в этой траве, либо выжить. И построить своё. Новое. Пусть даже на костях и обломках.

Он медленно поднялся, протянул мне руку. Не для того, чтобы поднять силой. Просто протянул. Выбор был за мной.

– Книга ещё там. И Волк ещё там. И деньги где-то там. И твой отец, каким бы он ни был, хотел для тебя счастья. Даже если путь к нему лежит через дерьмо. Вытирай лицо. И решай. Либо мы затаимся и будем ждать, пока нас найдут. Либо… – он не договорил, но в его взгляде вспыхнула знакомая, опасная искра. Искра вызова. Искра атаки.

Я смотрела на его руку. На руку человека, который всё и разрушил. И который сейчас, кажется, предлагал не починить, а построить заново. Вместе. Пусть и из самых чёрных, самых грязных кирпичей.

Я глубоко, с дрожью вдохнула и, стиснув зубы, взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись на моих, крепко, почти больно, но это была не ловушка — это была опора. Он поднял меня на ноги так легко, будто я ничего не весила. Я не смотрела на него, вытирая рукавом свитера грязные слёзы и следы рвоты с подбородка.

В машине я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Тело дрожало мелкой, лихорадочной дрожью, а в голове стоял гул, как после взрыва. Но под этим гулом было что-то новое. Не спокойствие, нет. Но и не прежний парализующий ужас. Пустота, из которой можно было начать строить.

Тихо работал мотор, за окном проплывали серые поля, и вдруг я услышала его смех. Тихий, сдержанный, беззлобный.

– Чему смеетесь? – прохрипела я, не открывая глаз.

– Да так, – он сказал. – Просто думаю. Жить и всё время бояться – нельзя. Себя загнать можно. Вот так, как ты только что. В землю вжаться и сдохнуть. Я так не умею. Не научен. Меня учили другому: если боишься – нападай. Если нельзя напасть – отдыхай, копи силы. Но никогда – не бойся просто так. Страх – это топливо. А не тюрьма.

Я молчала, прислушиваясь к его словам. Они были чужими, с другого полюса жизни, но в них была своя, страшная логика.

– Поэтому сейчас, – продолжил он деловито, – мы приедем к Оле. Ты умоешься, придёшь в божеский вид, поешь супчика её волшебного. А к вечеру мы поедем в загородный парк.

Я открыла глаза и уставилась на него. Он смотрел на дорогу, и на его губе играла та самая странная, почти что улыбка.

– В парк? – переспросила я растерянно. – Зачем?

– Кататься на каруселях, – невозмутимо ответил он, поворачивая руль.

Я думала, что ослышалась. Но нет. Он сказал это совершенно серьёзно.

– Вы… что, с ума сошли? – выдавила я. – Какие карусели? Там же Волк, там… книгу нужно…

– Книгу никто не унесёт, пока мы не приедем её забирать, – перебил он. – А Волк и его люди не будут искать нас в парке аттракционов в рабочий вечер. Это последнее место, куда они сунут нос. Правила маскировки просты: чтобы спрятаться, нужно быть там, где тебя не ищут. А нас будут искать в подворотнях, на вокзалах, в дешёвых мотелях. Не на каруселях.

Он на секунду отвёл взгляд от дороги, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд и потянулся к солнцезащитному козырьку. Откинул его, и передо мной оказалось маленькое зеркальце.

– Вот, полюбуйся, – сказал он. – На своё отражение. На бойца. Такой сейчас в бой не пойдёт. Нужно привести себя в порядок. И не только внешне.

Я посмотрела в зеркало. И чуть не ахнула. Растрёпанные, грязные от слёз и травы волосы. Заплывшие, красные глаза. Бледное, перекошенное страданием лицо. Я и правда была похожа на жалкое, затравленное существо, выброшенное на обочину жизни.

– Вот видишь, – его голос прозвучал без насмешки, констатируя факт. – Поэтому – умыться, поесть, отдохнуть. А вечером – парк. Чтобы вспомнить, как это – просто жить. Хотя бы на час. Чтобы страх превратился в злость, а злость – в силу. Поняла? И еще… давай уже на “ты”, ладно?

Я смотрела в зеркало на своё искажённое отражение, потом на его профиль – сосредоточенный, твёрдый, решительный. Он предлагал не бегство. Он предлагал тактику. Странную, безумную, но тактику. И в его безумии была ледяная, железная уверенность, которая вдруг начала передаваться и мне.

Я медленно, почти ритуально, закрыла зеркальце.

– Поняла, – тихо сказала я. И впервые за долгое время это не было словом жертвы. Это было согласием солдата, получившего приказ. Пусть и самый странный приказ в жизни: идти на карусели, чтобы подготовиться к войне.

Мы вернулись к тете Оле, и мир снова сузился до размеров ее уютной, пахнущей пирогами кухни. Я думала, Демид пошутил. Или сказал про карусели в каком-то переносном, безумном смысле, который понятен только ему. Я устроилась на стареньком диванчике на застекленной террасе, укутавшись в шерстяной плед, и попыталась читать какую-то книжку, которую нашла на полке. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Внутри была та самая пустота, которую он назвал “строительной площадкой”. Тихая, холодная и готовая принять любую форму.