Наш с папой дом был странным – неуютным и холодным, таким же, как и мы с ним – неустроенным и неухоженным, растрепанным, со старыми обоями и скрипучим полом.

– Ничо, ничо, Поля, – приговаривал папа, – Подожди чуток. Будет и на нашей улице праздник. Мы с тобой еще заживем! Домик купим у моря, виноград посадим или инжир.

– Пап, какой инжир? – смеялась я, – У нас с тобой даже огурцы не росли на даче, а ты про инжир с виноградом говоришь…

– Поль, будут деньги – все вырастет, – папа вздыхал, – Наймем спецов – они все сделают, не сомневайся даже.

– А деньги нам с неба упадут? – хмыкнула я, – На наши с тобой зарплаты даже герань для подоконника не купишь, не то что виноград. А уж про домик у моря – это несбыточные мечты… Лучше не думать о таком.

– Думать, Поля, всегда нужно. – папа погладил томик Достоевского, который постоянно читал, – Из любой ситуации есть выход. Всегда. Ты мне веришь?

– Верю, – отмахнулась я, – Ты салъдись лучше поешь. Что ты там пытаешься узнать, в книге? Перечитываешь ее в который раз?

– В этой книге, Поля, есть ответы на все вопросы. – папа бережно поставил потрепанную книгу на полку, – Великая книга…

Я резко открыла глаза в темноте, и мысль ударила, как ток: Книга. Та самая, потрепанная. .. Что если в этой книге было что-то, что могло помочь? Не зря же он не выпускал ее из рук. Достоевский. Преступление и наказание. Символично. Я вскочила с кровати и подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Что делать? Пойти и разбудить Демида, который спал на первом этаже или дождаться утра? Может быть все это только мои фантазии и Достоевский тут ни при чем? Нет. В любом случае, Демид должен решить сам – стоит ли все это внимания или нет.

Тихо, стараясь не шуметь, я спустилась по скрипучей лестнице вниз и прошла на веранду, где на диване спал Демид. Он лежал, закинув руку за голову, вторая рука свешивалась на пол…

Я присела на корточки... и не успела даже подумать, что делать, как он вздохнул во сне и повернулся на бок. Его свесившаяся рука теперь лежала в сантиметре от моей ноги. Я замерла, боясь пошевелиться. Вдруг его пальцы, теплые даже во сне, коснулись моей босой ступни. Я ахнула, но он не проснулся. Его рука просто легла поверх моей ноги, тяжелая и теплая, будто ища опоры. Я остолбенела. Глупость, случайность, но от этого прикосновения по всему телу разлилось странное, сковывающее тепло. Я не могла двигаться. И не могла уйти.

– Демид, – прошептала я, наконец, еле слышно.

Он что-то пробормотал во сне и открыл глаза. Сначала взгляд был пустым, потом сфокусировался на моём лице, потом опустился... на свою руку, лежащую на моей ноге. Он не отдернул её. Просто поднял на меня глаза, и в них читалось не смущение, а какое-то глубокое, усталое понимание.

– Ночные визиты, Поля? – спросил он хрипло. – Или кошмар приснился?

– Не кошмар, – выдохнула я. – Книга. Я вспомнила про папину книгу.

Он медленно сел, провёл рукой по лицу. Сонливость как рукой сняло. В его глазах зажегся тот самый острый, аналитический огонёк, но без злобы.

– “Преступление и наказание”? – уточнил он. Я кивнула. Он тяжело вздохнул. – Аркашка и его философия... Ладно. Рассказывай. Что именно он говорил?

– Он говорил, что в ней ответы на все вопросы, – торопливо выпалила я, вставая, чтобы разорвать этот странный физический контакт. Его рука медленно отодвинулась, оставив на моей коже ощущение тепла и тяжести. – Он постоянно её перечитывал. И называл “великой”. Мне кажется… я думаю, это не просто так. Возможно, там есть что-то. Заметка, пометка, ключ…

Демид смотрел на меня не мигая. В его лице шла борьба между скепсисом и азартом охотника, наконец учуявшего слабый, но реальный след.

– Ты где её видела в последний раз? – спросил он отрывисто.

– На полке в нашей комнате. Наверху. Она должна была остаться там, когда… – я замолчала, вспомнив, как его люди переворачивали квартиру.

– Когда мы всё вверх дном перевернули, – закончил он за меня, и в его голосе мелькнула тень раздражения на самого себя. – Значит, либо она всё ещё там, либо её уже нет. – Он встал, потянулся, и кости хрустнули. – Одевайся. Теплее. Едем.

– Сейчас? Ночью? – я невольно отступила на шаг.

– Ночью тише и меньше глаз, – он уже натягивал куртку. – И у нас, может, не так много времени, если твоя догадка верна. Только тихо, чтобы Ольгу не будить.

Через десять минут мы выскользнули из дома в промозглый предрассветный туман. Я сидела в машине, кутаясь в его старый свитер, который он швырнул мне перед выходом – “Надень, замерзнешь”. Он вёл машину молча, сосредоточенно, его профиль в свете фар был резким и напряженным. Город проносился за окном пустыми, сонными улицами, пока мы не свернули в знакомый, убогий район.

Сердце начало колотиться чаще, когда я узнала дома. Вот он, мой двор. С облезлой детской площадкой и разбитыми фонарями.

– Дальше пешком, – глухо сказал Демид, глуша мотор в переулке.

Мы вышли. Воздух пах сыростью и помоями. Он шёл чуть впереди, его тело было готово к любому движению. Я взглянула на пятиэтажную серую коробку.

– Вон тот. Третий подъезд. Четвертый этаж.

– Я помню. – буркнул Демид. Он пристально посмотрел на окна, особенно на одно – темное, с приспущенной старой ролетой. Моё.

– Ладно, – он кивнул, разворачиваясь обратно к машине. – Поехали.

Я замерла на месте.

– Как “поехали”? Мы же за книгой…

– Не сейчас, – его голос стал низким и резким. Он схватил меня за локоть и повлек за собой. – Нельзя.

– Почему?! – я попыталась вырваться, но его хватка была железной. – Она же там! Мы можем быстро!

– Потому что там они, Полина! – он прошипел, втолкнув меня на пассажирское сиденье и хлопнув дверью. Сам запрыгнул за руль, завел мотор, и мы рванули с места. В зеркале заднего вида наша хрущевка быстро уменьшалась.

– Кто “они”? – спросила я, чувствуя, как подкатывает тошнота.

– Те самые, кто звонил, кто ломился к Марте. Или их люди. Или кто-то ещё, – он лихо вырулил на пустую трассу, ведущую из города. Его пальцы белели на руле. – Возле твоего подъезда стоит машина. Не моя. Та, что обычно за Волком закреплена. Значит, они тоже вышли на эту квартиру. Возможно, уже всё обыскали. А возможно, сидят в засаде и ждут, когда появишься ты. Или я. Сунуть тебя туда сейчас – всё равно что под дуло пистолета толкнуть. Я для того тебя оттуда вытаскивал?

Он говорил жёстко, но в его словах не было злости. Была холодная, ясная констатация смертельной угрозы. И что-то ещё… странная забота. Он думал о моей безопасности не как об активе, а как о… человеке, которого нельзя подставлять.

Я молча смотрела в окно, глотая ком в горле. Книга была так близко. И снова недосягаема.

– Что же теперь? – прошептала я.

– Теперь думаем, – он ответил, и в его голосе появился знакомый, расчетливый металл. – Если Волк заинтересовался твоей конурой – значит, у него есть информация, которой нет у меня. Значит, мы где-то отстали. Или твой папаша оставил зацепки не только в книге. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Тебе нужно вспомнить еще раз. Всю его жизнь. Каждую мелочь. Потому что теперь это гонка. И нам нужно бежать быстрее.

Он свернул на проселочную дорогу, скрываясь от возможных хвостов, и в свете фар замелькали мокрые от росы поля. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и понимала, что наша передышка закончилась. Началась война. И я была в её центре — с забытой книгой в разгромленной квартире и с человеком за рулём, который из охотника, казалось, превратился в единственного союзника в этом кромешном аду.