Потом скрутили и меня. Ладони, залепленные пластырем, бесцеремонно ощупали руки, заломили за спину. Скотч хрустнул на запястьях, полосой впился в рот. Все произошло за двадцать секунд. Тише, чем выключение двигателя. Эффективнее, чем облава. Последнее, что я увидела, прежде чем меня грубо развернули к фургону, — это одинокая игрушка, лежащая под колесом чужой машины. Капля дождя упала ей прямо в стеклянный глаз.

Меня втолкнули в глухой черный фургон, стоявший вплотную к нашей машине. Демида – следом. Он не кричал. Он молча, тяжело дышал, и в этом дыхании слышалось не столько страх, сколько ярость, которую сковывали стальные пальцы. Дверь захлопнулась, отрезав последнюю полоску света с улицы. Фургон рванул с места. Мы катились по кочкам, падали на жесткий пол, ударяясь плечами, головами. В кромешной тьме не было ни времени, ни пространства, только рев мотора, вибрация металла и запах бензина, мазута и чужой паники. В грохочущей темноте фургона, при каждом толчке, я чувствовала не только боль от ударов о металлический пол. Я чувствовала тупую, ноющую пустоту там, где минуту назад на заднем сиденье лежало теплое, глупое доказательство, что жизнь может быть и другой. Их жестокость была точечной: они знали, что бить надо по самому беззащитному. По тому, что делает человека человеком. По памяти о каруселях.

Поездка длилась вечно. Или пять минут. Потом фургон остановился, двигатель заглох. Нас вытащили, протащили по какой-то земле – сперва асфальт, потом щебень, потом хрусткий бурьян. Ключ звякнул в замке, скрипнула тяжелая дверь.

И вот мы внутри.

Это был не тот дом. Совсем не тот.

Тот дом Демида был теплым и уютным, жилым и дышащим теплом и запахом выпечки. Этот… это была разлагающаяся плоть. Заброшенный дачный дом, может, бывший щитковый барак. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом сырой штукатурки, мышиного помета, старой печной золы и чего-то кислого, забродившего. Под ногами скрипел рассохшийся, местами провалившийся пол, укрытый слоем пыли и грязи. Стены, обшарпанные, с осыпавшимися обоями в жутких цветочках 70-х, были испещрены надписями, похабными рисунками и темными разводами от протечек. На потолке чернело большое пятно плесени, похожее на карту неведомого континента.

Нас бросили в середину комнаты, бывшей, вероятно, гостиной. В углу валялась опрокинутая печка-буржуйка с оторванной трубой. Единственным источником света была масляная лампа, поставленная на ящик из-под пива. Её неровный, прыгающий свет выхватывал из мрака обломки мебели: сломанный стул с торчащей пружиной, как кишка, пустые бутылки, груду тряпья в углу. Окна были заколочены гнилыми досками, сквозь щели которых пробивался бледный свет уличного фонаря, стоявшего где-то вдали.

Бандиты молча расселись на единственной целой лавке у стены. Их лица в пляшущем свете лампы казались вырезанными из желтого воска – безэмоциональными, усталыми. Они просто ждали. Ждали Волка.

Я стояла, всё ещё со связанными руками, и дрожала. Но теперь не только от страха перед неизвестностью. От этого места. Оно втягивало в себя тепло, надежду, саму жизнь. Оно было не просто укрытием – оно было символом конца. Тупика. Здесь не было дорогих обоев, которые можно сорвать. Здесь всё уже давно умерло и медленно превращалось в прах.

Я украдкой посмотрела на Демида. Он стоял чуть впереди, как бы прикрывая меня собой. Его профиль в полусвете был резок, как лезвие. Он не смотрел на бандитов. Он изучал комнату. Его взгляд скользнул по заколоченным окнам, по слабому месту в полу, по груде бутылок в углу. Он не оценивал убожество. Он искал выход. Оружие. Возможность. Даже здесь, в этой гниющей пасти, его ум работал, просчитывая шансы.

И в этом контрасте – между мертвым домом и его живым, яростным вниманием – моя дрожь немного утихла. Сменилась леденящим спокойствием. Мы были в логове зверя. Но даже здесь, среди этих черных, грязных кирпичей, которые он сам когда-то упомянул, правила были те же: либо сдохнуть, либо выжить.

Дверь с скрипом открылась, впустив поток ледяного воздуха и новую, широкую тень. Шаги, тяжелые и неспешные, застучали по гнилому полу.

Он пришел.

Волк оказался высоким молодым мужчиной с безупречной стрижкой и ухоженной бородкой. Дорогой костюм идеально сидел на его накачанной фигуре. Я во все глаза смотрела на этого блондина, будто бы сошедшего с обложки журнала — по моим представлениям так выглядит успешный бизнесмен, но никак не криминальный авторитет. Эта нестыковка между внешним лоском и обстановкой гниющего дома была пугающей сама по себе.

– О, Демид, – радушно улыбнулся Волк, обнажив белые, ровные зубы. – Сколько лет, сколько зим! Давно не виделись.

– И еще бы столько же не видеть, – процедил Демид. Его голос был тихим и плоским, как лезвие. – Что за цирк ты устроил?

– По-моему, аттракционы – это твоя прерогатива, – хмыкнул Волк и повернулся к хмурому мужчине с безобразным шрамом на щеке. – Бек, развяжи наших гостей. И посади за стол. Вежливо.

Тот молча кивнул, и через мгновение мои запястья, перетянутые скотчем, освободились. Я судорожно потерла онемевшую кожу, сплела пальцы, но дрожь не унималась. Легкий толчок в спину от Бека заставил меня сделать шаг к столу, за которым уже восседал Волк.

– Так вот ты какая, Аркашина дочка, – протянул он, изучая меня взглядом, в котором не было ни капли тепла, лишь холодное любопытство. – Не зря папаша твой старался, деньги наши прятал… – он присвистнул, игриво, и от этого стало еще страшнее. – Для дочки, значит, старался.

– Слушай, Волк, – Демид смотрел на него исподлобья, не отводя глаз. – Аркашка сволочью был, но она ничего не знает. Думаешь, я сидел бы и ждал, если бы она хоть что-то могла сказать? Мы в их халупе все вверх дном перевернули. Там чисто.

– Там чисто, – с готовностью согласился Волк, его улыбка стала тоньше. – Но это не значит, что она ничего не знает. Слышишь, девочка, придется тебе вспомнить. – Он произнес это мягко, почти ласково, но от этих слов у меня по спине пробежали мурашки. Я окончательно, костно поняла: этот человек в дорогом костюме пойдет на все. И ждать пощады не стоит.

– Ты чего молчишь, а? – продолжил он, наклоняясь чуть вперед. – Боишься? Это правильно. Меня стоит бояться. Потому что я никого никогда не жалею. – Его голубые глаза, такие светлые и ясные, сверкнули ледяной искрой. – Никого и никогда. Понятно?

– Да, – выдохнула я, сглатывая тугой, горячий ком в горле. – Я понимаю. Но и вы поймите… я правда ничего не знала о делах папы. Он мне ничего не рассказывал.

Волк внимательно выслушал мои запинающиеся слова, его лицо оставалось невозмутимым и вежливым. Он достал из внутреннего кармана пиджака шелковый платок и начал медленно, тщательно протирать пальцы, будто только что дотронулся до чего-то грязного.

– Видишь ли, Полина, – заговорил он тихо, задумчиво, – я склонен верить Демиду. Он профессионал. Если он говорит, что в доме чисто, значит, так оно и есть. Но. – Он отложил платок в сторону и посмотрел на меня, и в этом взгляде не осталось ничего человеческого. – Это не отменяет простой истины: твой отец украл у меня очень, очень много денег. И они никуда не исчезли. Они где-то есть. И если ты, его единственная родственница, его кровиночка, о них не знаешь, то кто же знает? Может, он оставил подсказку. Игрушку. Записочку в старой книге. Что-то, что значит всё для тебя и ничего – для постороннего.

Он жестом подозвал Бека. Тот подошел и молча положил перед Волком на стол тяжелый, тупой тесак, какой используют для разрубки мяса. Лезвие было матовым, неочищенным.

– Я не люблю долгих уговоров, – вздохнул Волк, как человек, вынужденный делать неприятную, но необходимую работу. – Они нервируют и меня, и моих гостей. Поэтому давайте ускоримся. Демид, ты мне как брат, но бизнес есть бизнес. – Он повернулся к Демиду. – У тебя есть до того, как я сосчитаю до пяти, чтобы убедить свою подопечную быть более сговорчивой. Если нет – Бек прострелит тебе коленную чашечку. На левой ноге. Я считаю, это справедливо, ты же левша? Потом, на твоих глазах, мы начнем отрезать от мисс Полины небольшие, не жизненно важные кусочки. Начнем, пожалуй, с мизинца на левой руке. Он маленький, незначительный. Возможно, после него она всё вспомнит.