Неужели все о чем я мечтала, сейчас вот так просто разбилось? Я не увижу море, не надену летящее платье, не пройдусь по белому песку, обжигающим босые ступни? Из-за чего?

Я скрипнула зубами. Не хочу я подчиняться этому мужлану, я не девочка по вызову. Пусть попробует взять меня силой! Как он это себе представляет? Пугать он меня вздумал? Ха! Меня трудно напугать, в конце концов, я свободный человек! Пусть попробует! Сердце колотилось так, что, казалось, треснут ребра. Я представила его руки, его вес, и желудок свело тошнотой. Нет, только не это...

Я лихорадочно натянула на себя одежду и огляделась по сторонам. Должен же быть какой-нибудь выход? Из любой ситуации, даже самой патовой, всегда должен быть выход… Рванула на себя оконную створку – на меня тут же уставился какой-то громила, который сидел на террасе и гладил по загривку большого пса, пес рыкнул, а парень усмехнулся и помахал мне рукой, я тут же захлопнула окно. Что делать?

Я заметалась по комнате, как пойманная в клетку мышь. Думай, Полина, не зря же ты столько книг прочитала!

Холодный ужас сжимал горло. Выхода не было. Окно – сторожевая собака и громила. Дверь – на замке. Мое тело, моя воля – уже не были моими. Они стали предметом торга, угрозы, насилия.

Не хочу! Не могу! – кричало внутри, но крик этот был беззвучным, запертым, как и я. Отчаяние, липкое и холодное, заползало под кожу. Мысли путались, скатываясь в одну черную точку…

Кто такой это Демид и почему он решил, что может вот так просто растоптать меня? Я не знаю, что там его связывало с папой, но я не имею к этому никакого отношения! И не собираюсь расплачиваться за его долги! Прости, папа, но это не моя игра.

Я опять подошла к окну и, спрятавшись за занавеской, оглядела двор. Интересно, просматривается ли территория? Наверняка где-то висят камеры, знать бы еще где. Ни собаки, ни того парня, что ее гладил , не было видно, но это ровным счетом ничего не значило – может они просто сейчас вне зоны видимости. Сидеть и ждать вечера, как забитая овца? Нет. Придется выйти из дома. Хотя бы чтобы понять, с чем я имею дело.

Будь, что будет!

Истерить я не буду, но и покорно идти на поводу у этого Демида, я тоже не стану. Не дождется!

Осторожно спустившись по деревянной лестнице на первый этаж, я пошла на запах еды. Если пахнет едой, то значит там кухня и скорее всего готовит женщина. С женщиной я смогу поговорить и может быть сумею что-то разузнать. Кухня оказалась большой, светлой и уютной. Наверное, в другое время, я позавидовала бы той женщине, которая здесь хозяйничала…

– Доброе утро! – около плиты стояла полная круглолицая женщина, на вид ей было лет пятьдесят, у нее были светлые кудрявые волосы и курносый нос, усыпанный веснушками, – Садись-ка, милая, налью тебе чаю. У меня плюшки поспели. – она вытерла руки передником и поставила на стол блюдо с румяными булочками, – Тебя как звать-то?

– Поля, – улыбнулась я, присаживаясь к столу.

– А я тетя Оля. – она присела напротив меня, подперев щеку рукой, – Ешь, Поля, ешь. У меня плюшки всегда удавались.

– Спасибо, очень вкусно. – булочки, действительно, были вкусными и поняла , что ужасно проголодалась. Напившись чая, я помогла тете Оле убрать со стола.

– Скажите, а я могу выйти прогуляться? – как бы невзначай спросила я, – Хочется воздухом подышать…

– А чего не выйти? – пожала она плечами, – Иди, посиди на солнышке.

– Меня… я видела в окно собаку, – пробормотала я, – Меня не покусают?

– Ой, да не бойся, – махнула она рукой, – Они на вид грозные, а на самом деле как котята. Возьми вон, – она сунула мне в руки булочку, – Угостишь и они тебя за свою примут.

– Странно, бойцовские псы… – хмыкнула я.

– Э, да там от бойцовских псов – только рожи зверские, – заливисто расхохоталась тетя Оля, – Они своего хозяина стоят – тот тоже вроде грозен…

– Да? – протянула я, – Мне показалось, что он… опасный.

– Ну для кого-то опасный, а за своих горой стоит… – она отвернулась к духовке, качая головой, – Иди, милая, погуляй, а я мясом займусь.

Я вышла на террасу и зажмурилась от яркого солнца, пахло свежестью и цветами… спустившись со ступенек, я пошла по дорожке, поглядывая по сторонам, людей не было видно, только пчелы кружились над цветами. Я протянула руку к цветку и замерла… навстречу мне по дорожке мчался огромный питбуль. Боже. Что делать? Бежать? Смешно соревноваться в беге с собакой. Пес подбежал ко мне и… сел напротив, высунув язык. Мне даже показалось, что на его, действительно зверской морде, мелькнуло подобие улыбки.

– Ты меня не съешь? – прошептала я, – У меня есть для тебя плюшка, вкусная… – я протянула булочку псу и он осторожно, губами, взял ее, секунда и плюшка исчезла, – Ох, ты обжора, – тихо рассмеялась я, – Значит тетя Оля меня не обманула? И псы эти страшны только с виду? А про хозяина она ведь тоже сказала, что он не так грозен, как кажется. Я потрепала пса по шее, а он вильнул хвостом в ответ

– Гром, ты что, приятель, к девушке пристаешь? – раздался за моей спиной насмешливый голос, – А ты, как я гляжу смелая…

Тишина. Густая, давящая, нарушаемая только треском поленьев в камине. Я стоял у окна, сжимая в руке тяжелую пепельницу – холодный оникс, гладкий и беспощадный. Как факт. Как долг.

Аркадий.

Имя обожгло изнутри, как кислота. Не просто вор. Не просто крыса, сбежавшая с общаком. Друг. Единственный, наверное, за всю эту поганую жизнь, кому я хоть немного верил за решеткой.

В кабинете пахло дорогим коньяком, кожей и… пылью воспоминаний. Я зажмурился, и тюремная коробка навалилась со всей своей мерзкой реальностью:

Сырость. Вечная сырость бетонных стен, въевшаяся в кости. Скрип нар. Гогот дежурного по коридору. И он – Аркаша. Щуплый, с хитринкой в глазах, но с какой-то дикой, необъяснимой жизненной силой. Как сорняк, пробивающий асфальт. Помню, как он поделился последней пайкой хлеба, когда я после "воспитательной беседы" с паханами лежал разбитый в углу.

– Держись, Демид , – хрипел он, суя мне в руку черствую горбушку. Его пальцы – тонкие, нервные, музыкальные. Он мечтал о скрипке, болван. В зоне!

Я швырнул пепельницу на кресло. Звякнуло. Глухо. Как тогда звякнули наручники на его запястьях, когда его повели в ШИЗО за ту самую пайку, которую он мне отдал. За то, что ослушался "смотрящего". Идиот. Героический идиот.

Мы выживали. Доверяли друг другу глоток воды, кусок сахара, самое сокровенное – мысли о свободе, о женщинах, о том, как заживем по-человечески. Он клялся, что если выберется, найдет свою дочурку, Полинку. Глаза у него светились, когда о ней говорил.

– Умница она у меня, Демид, вся в меня, только красивая.

Красивая. Да. … хрупкая. Как фарфор. И глаза – те же самые, как у отца, серые, с искоркой. Только в них не было его хитринки. Был чистый, животный ужас. И ненависть. Когда я ворвался в ее комнату, когда увидел, как она вжалась в стену… Это был взгляд загнанного зверька. Не воровской дочери. Не соучастницы.

– Папа давно умер! Я ничего не знаю о ваших деньгах!

Ее крик все еще звенел в ушах. Истеричный. Отчаянный. И… правдивый? Чертовски правдивый.

Я подошел к бару, налил коньяку. Жидкий огонь обжег горло, но не смог прогнать холодную струю сомнения. Аркадий исчез. Бесследно. С деньгами. Я искал. Весь общак искал. Нашли только могилу на каком-то захудалом сельском погосте. Пьяный загул, сердечный приступ. Типичный конец для сломленного зоной человека, который не смог вписаться в вольную жизнь. А деньги? Ушли в песок. Или он успел их спрятать? Кому рассказал? Этой… Полине?

– Я ничего не знаю!

Я снова увидел ее у стены. Белое, как мел, лицо. Глаза, полные ужаса. Она скорее предпочтет смерть. Ей противна моя постель. Мои прикосновения. Это ли не самый чистый показатель? Воры, шлюхи, предатели – они цепляются за жизнь, лгут, выкручиваются. Она… оттолкнула меня, зная, что я могу пойти на все.