Сквер оказался ещё более унылым и безжизненным, чем на картах. Ржавые качели, разбитые бутылки, высокие, нестриженые кусты у покосившегося забора котельной. Ветер гонял по асфальту мусор и опавшие листья. Мы вышли из машины, оставленной в переулке за углом. Демид и Стас растворились в тени разросшихся сиреней, обещая быть в тридцати шагах. На виду остались только мы с Мартой.

Она стояла прямо и спокойно, как будто вышла на вечернюю прогулку. Я пыталась дышать ровно, копируя её позу, но сердце колотилось где-то в висках, флешку я сжимала в ладони, ощущая её острые грани.

Ровно в назначенное время из-за угла котельной вышел он. Один. В темном пальто, руки в карманах. Волк. Он медленно шёл по направлению к нам, его лицо в сгущающихся сумерках было спокойным, почти дружелюбным. Но это спокойствие было страшнее любой угрозы. Оно было спокойствием хищника, уверенного в своей силе.

Он остановился в десяти шагах.

— Полина Аркадьевна. Марта. Пунктуальность — признак уважения. Я ценю это.

Его голос был ровным, вежливым, и от этого по спине пробежал ледяной сквозняк. Это было не начало переговоров. Это была церемония. И я, сжимая в потной ладони флешку-щит, вдруг с абсолютной ясностью поняла: Демид был прав. Это будет не просто разговор…

Голос Волка был ровным, вежливым, и от этого по спине пробежал ледяной сквозняк. Это было не начало переговоров. Это была церемония.

Я вынула из кармана флешку, сжимая её так, что пластик треснул.

— Вот всё, что у нас есть на вас. Имена, счета, расшифровки. Мы передадим вам оригиналы. А также перечислим вашу долю со швейцарского счета — как возврат того, что взял отец. Все. Взамен вы подписываете отказ от претензий и исчезаете. Навсегда.

Волк смотрел на флешку, потом медленно поднял глаза на меня. И… рассмеялся. Тихим, искренним смехом, от которого кровь застыла в жилах.

— Наивная. Наивная дурочка. Впрочем, твой отец был таким же. Романтик. Вы так и не поняли главного.

Он сделал шаг вперёд. Марта инстинктивно встала между нами, но он её просто не заметил, его взгляд сверлил меня.

— Я не ждал, пока Аркадий украдет. Я ему подсунул эти деньги. Подставил счета. Сделал так, чтобы все нити вели к нему. Он был идеальным козлом отпущения. Немного авантюрист, много амбиций, дочка на шее… Он проглотил наживку, даже не поперхнувшись.

Мир вокруг поплыл. Земля ушла из-под ног.

— А… а деньги? — прошептала я. — Те, что в Швейцарии?

— Твой папаша был не только шахматистом, но и чертовски талантливым биржевым игроком, — сказал Волк с каким-то почти отеческим одобрением. — Мою “долю” он, конечно, просадил. А свою… свою он сумел приумножить. Превратил в состояние. И если ты думаешь, что я позволю его дочке просто уйти с этим наследством… то ты и правда законченная дура.

Он двинулся ко мне с грацией змеи. Его рука метнулась, сокрушительным ударом отшвырнув Марту в сторону. Я даже вскрикнуть не успела, как его железная хватка сдавила мне горло, а к телу прижалось лезвие холодного, как лед, ножа.

— Поедешь со мной, принцесса. И если хочешь дышать — все перепишешь на меня. Каждый цент. Сейчас же.

“Демид”, — пронеслось в ошалевшем мозгу. Но Демида рядом не было. Было только лезвие у горла и дыхание Волка в волосах.

И тут из-за кустов сирени, будто из самой тени, вырвалась черная молния. Демид. Он бесшумно влетел в Волка сбоку, всем телом, сбивая с ног. Нож чиркнул по моей шее, оставив жгучую полосу, но не вонзился. Я рухнула на асфальт, захлебываясь воздухом.

Драка была короткой, жестокой и без правил. Два зверя, сошедшихся в смертельной схватке. Не боксёрские удары, а рвущие движения, захваты, попытки добраться до горла, до глаз. Демид молчал, стиснув зубы, его лицо было искажено холодной яростью. Волк, тяжелее и массивнее, рычал, пытаясь использовать свой вес. Они катались по земле, по грязи и осколках бутылок.

Я отползла, не в силах отвести глаз, сердце колотилось где-то в ушах. И тогда я увидела Бека. Он вынырнул из-за угла котельной, сжимая в руке другой нож, и бесшумно, как тень, понёсся к сцепившимся на земле фигурам, целясь в спину Демида.

“Нет!” Крик застрял в горле. Со стороны аллеи, дробно стуча каблуками по асфальту, рванулась Марта. Из сквера бежал Стас… Но я была ближе.

Я не думала. Тело двигалось само. Я вскочила на ноги и бросилась наперерез, в последний отчаянный прыжок. Когда рука Бека уже заносилась для удара, я вцепилась в нее обеими руками, всем своим весом повиснув на ней, как бульдог. Костяшка хрустнула под моими пальцами. Бек взревел от неожиданности и боли, лезвие бритвенно блеснуло у меня перед лицом и рванулось вниз — но траектория сбилась. Вместо спины Демида оно с размаху прочертило длинную, глубокую рану на его плече.

Демид ахнул, но не от боли — от ярости. Он одним движением сбросил с себя Волка, вскочил и, не меняя инерции, врезал Беку в челюсть коротким, чудовищным ударом снизу. Тот отлетел и рухнул без движения.

Но в этот момент Волк, тоже поднявшийся, выхватил пистолет. Время замедлилось. Я видела, как его палец ложится на спуск, направленный в Демида. В глазах Демида — не страх, а ясное, ледяное принятие.

И в эту долю секунды воздух разорвали сирены. Резкие, воющие, оглушительно близкие. Свет мощных фар выхватил из мрака нашу сцену: Демида с окровавленным плечом, Волка с пистолетом, меня, все еще держащую руку Бека, Марту, замершую в нескольких шагах.

— Полиция! Брось оружие! На землю!

Голос, усиленный мегафоном, прокатился по пустырю. Волк замер. Его идеальное, холодное лицо впервые исказила гримаса чистой, бешеной ненависти. Он посмотрел на меня, потом на пистолет в своей руке, на сходящие кольцом синие вспышки. Расчетливость перевешивала ярость. Медленно, демонстративно, он разжал пальцы. Пистолет глухо шлепнулся в грязь.

Он не смотрел на подбегающих копов. Он смотрел на меня.

— Это ещё не конец, Птичка, — прошипел он так тихо, что, казалось, слова долетели только до меня. — Ты теперь моя. Навсегда.

Его скрутили, грубо прижали к капоту машины. Всё вокруг погрузилось в хаос криков, радиофицированных переговоров, шагов. Ко мне подбежал Демид, хватая за руку, оттаскивая в сторону, прикрывая своим телом. Его рука на моей спине была мокрой и теплой от крови — его крови.

Я смотрела, как Волка увозят в машине с решеткой. Никакого облегчения не было. Была только пустота, звон в ушах и ледяное эхо его слов в мозгу: “Ты теперь моя”...

Эти три месяца пролетели и тянулись бесконечно. Сначала были больничные стены, запах антисептика и тупая, ноющая боль в шее, где лезвие оставило тонкий, как ниточка, шрам. Его почти не было видно, но я чувствовала его всегда — ледяное прикосновение в моменты тишины.

Потом началась другая, изматывающая работа. Бесконечные кабинеты следователей, повторение одного и того же, как мантры: “Он подставил моего отца. Деньги были его. Это была ловушка”. Я произносила это, глядя в безликие камеры, на суровые лица людей в форме, на равнодушные глаза судей. Мир делился на две реальности: в одной я ходила по коридорам судов, подписывала бумаги, возвращала свое имя и честь отца — шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком. В другой, ночной, я снова падала на асфальт, снова задыхалась, снова слышала шепот у виска: “Ты теперь моя”. Я просыпалась с криком, вцепившись в подушку, и тогда в дверном проеме возникала тихая тень Демида. Он не всегда подходил близко, иногда просто стоял на страже, молчаливый и надежный, давая мне знать, что кошмар остался там, за порогом, и сюда не пройдет.