И всё. Меня накрывает волной.

Одна его рука одним движением отщёлкивает свой и мой ремни безопасности. Вторая скользит по колену — медленно, вверх, под платье. Кожа вспыхивает там, где проходят его пальцы, и от этой медленной, тягучей ласки у меня сгибаются пальцы ног.

А-а-а-а… Господи…

Но он целует так… так, что я уже не знаю, о чём прошу Бога — о спасении или о продолжении.

И когда его язык начинает нежно, уверенно, почти дразняще ласкать мой — мне приходит в голову абсолютно идиотская мысль:

А ведь точки над «i» можно расставить и… после секса.

Он отрывается от моих губ ровно на миллиметр, касается лбом моего лба, дышит тяжело, горячо. Его пальцы уже почти рядом, почти там, где я горю сильнее всего.

— Марина… — шепчет он так, будто это последнее слово на земле. — Ты меня хочешь?

У меня перехватывает воздух. Я ХОЧУ, слишком ХОЧУ.

Слишком.

И в ту секунду, когда я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то — его ладонь делает ещё одно медленное движение вверх… и я не издаю ни звука. Потому что просто не могу.

Он смотрит на меня так внимательно, так близко, что кажется — видит каждую мою мысль. И в его глазах я читаю всё: желание, уверенность… и что-то ещё. То, что опаснее желания.

— Скажи, — шепчет он. — Хочешь?

И я понимаю, что если отвечу сейчас — пути назад уже не будет.

Я не то что сказать — я дышать не могу. Всё моё внимание, вся я — сосредоточена в одной точке, там, внизу живота. На его пальцах, которые уже почти коснулись кромки моих трусиков. И от этой близости… от этой медленной, мучительной секунды… всё внутри сжимается так, будто меня трогают не пальцами — током.

Я — оголённый нерв. Одно неверное движение — и я взорвусь. Не в переносном смысле. В самом прямом.

Илья смотрит мне прямо в глаза. Не мигая. Ждёт. Ждёт моего слова. Моего разрешения. Моего падения.

А я хочу его. Боже. Хочу до дрожи. До того, что пальцы на его запястье едва не сами тянутся, чтобы пододвинуть его руку ещё выше. Хочу его рот, его тяжёлый, уверенный вес, его силу… И даже мысль об этом заставляет меня выгибаться навстречу.

Но где-то… очень глубоко внутри… чуть слышно, но неумолимо, поднимается голос разума.

Не голос — крик.

Марина. Остановись. Ты слышишь? Остановись, дура. Сейчас. Пока не поздно.

И я собираю остатки воли — жалкие крохи, но свои. Закрываю глаза, потому что смотреть ему в лицо и врать себе и ему — я точно не выдержу. Кладу ладони на его запястье, обеими руками, крепко.

И шёпотом, который звучит громче любого крика, говорю:

— Нет… Я тебя не хочу.

Он сглатывает. Медленно. Слышимо. Так, будто это движение даётся ему тяжелее, чем должно.

А я… я всё так же сижу с закрытыми глазами, вцепившись в его запястье, как будто это единственное, что ещё удерживает меня от того, чтобы просто раствориться.

Сердце грохочет так громко, что я не понимаю — это моё или его. Пульс стучит в висках. Воздуха не хватает отчаянно.

— Врёшь, — произносит он тихо.

Слишком уверенно. Слишком спокойно. Будто знает обо мне всё, даже то, что я сама боюсь признать.

Его рука почти не двигается. Почти. Но этого маленького «почти» достаточно, чтобы меня будто размазало изнутри.

Средний палец отодвигает ткань трусиков, едва-едва, и от этого простого движения мир на секунду гаснет. Я забываю, кто я, где я, зачем вообще пытаюсь сопротивляться.

Там… я мокрая. Настолько, что чувствую это каждой клеточкой. Чувствую, как теку — и где-то в глубине разума понимаю, что это должно быть стыдно… Но остановить я уже ничего не могу.

Он опускает пальцы ниже, медленно, будто нарочно затягивает момент, собирает влагу и проводит вверх, распределяя её по губам. Потом снова вниз — и снова вверх, повторяя движение, от которого у меня дрожат колени.

Я распахиваю глаза — и сразу понимаю, что зря. От этого только хуже.

Он смотрит так, будто видит всё: каждый мой вздох, каждую дрожь кожи, каждую секунду моего едва удержанного «да».

Я пытаюсь сжать его запястье, но силы тают. Не потому что он сильнее — а потому что я сдаюсь. Внутри. Почти.

Он свободной рукой находит рычаг сиденья и опускает его до упора, как будто уже знает, что мне будет так удобнее.

Пальцы его второй руки снова скользят вниз — и поднимаются вверх, на этот раз мягко разводя губки, так что у меня перехватывает дыхание. Грудь вздымается рывками, я открываю рот, чтобы вдохнуть, иначе просто не смогу.

Он тоже дышит чаще. И я слышу его дыхание так близко, словно оно касается моей кожи.

Я собираюсь сказать «нет». Собираюсь. Правда.

Но он касается большим пальцем — ровно там, где я чувствую всё особенно остро, он касается клитора — и вместо «нет» из меня вырывается тихий, предательский звук. Не стон. Не вздох. Что-то между. И я прикусываю губу, пытаясь спрятать звук — от себя, от него.

Илья улыбается. Медленно. Опасно. Улыбкой человека, который только что получил подтверждение того, что он и так знал с первой секунды.

Платье задирается выше, но я даже не пытаюсь его опустить — мне уже не до этого.

Он на секунду убирает руку, и от внезапной пустоты из меня вырывается тихий звук недовольства. Такой, который я бы никогда не позволила себе сознательно.

— Так… — он склоняется ближе. — Значит, не хочешь?

В его голосе — издёвка. И уверенность. И что-то такое, от чего у меня дрожат бёдра.

Я не понимаю, как он делает это так быстро, но в следующие секунды чувствую, как резинка трусиков сползает по ногам вниз. Он снимает их уверенным, решительным движением, оставляя их на полу, и берёт мою левую ногу, укладывая её себе на бедро — и всё становится ещё откровеннее, ещё доступнее его глазам и руке, которая возвращается туда, где я уже давно горю.

И это его касание снова срывает с меня стон — тихий, но такой откровенный, что я сама его боюсь. Он скользит пальцами вниз, смешивая их с моей смазкой, и возвращается вверх раздвигая шире пальцами набухшие губки к касается большим пальцем клитора. Начинает выводить медленные, уверенные круги — такие, от которых у меня подкашиваются колени, хоть я и сижу-лежу.

А в следующее мгновение его указательный и средний палец входят в меня. И на секунду мне кажется, что я перестала дышать вовсе.

Вы видели его руку? Эти два пальца почти как две трети моей кисти. И каждый миллиметр этого движения ощущается внутри так отчётливо, будто время замедлилось.

Он начинает двигаться во мне сразу — уверенно, настойчиво, так, будто этот ритм был известен ему заранее. Чуть грубее, чем хотелось бы. Но ровно настолько, чтобы у меня оборвалась последняя ниточка контроля.

Я пытаюсь удержать хоть что-то — дыхание, мысль, звук — но тело живёт отдельной жизнью. Горячей. Дрожащей. Слишком жадной.

И вот я уже сама начинаю двигать бёдрами навстречу его руке, словно кто-то внутри меня толкает: ещё… ещё… ещё.

Стоны — уже некрасивые, непристойно честные — сами рвутся наружу.

Он меняется на глазах. Челюсть сжимается так, что видно, как ходят желваки. Взгляд становится тёмным, глубоким, почти хищным. И от этого по моей спине пробегает дрожь.

Он свободной рукой подхватывает меня под попу, приподнимает, направляет — не давит, нет — а будто помогает мне не сопротивляться. А я и не собиралась. Я следую. Сдаюсь. Проваливаюсь в него полностью, в этот ритм, который сильнее моего «надо»

и громче моего «нет».

Темп ускоряется. Мир разлетается на осколки. Я сама разлетаюсь на осколки.

И когда он вдруг меняет движение — резче, глубже, сильнее — я не выдерживаю.

Я взлетаю. Взрываюсь. Сгораю.

И падаю куда-то в темноту и свет одновременно, где нет времени, нет мыслей, нет меня — только этот безумный, выжигающий до тла оргазм.

Волна оргазма медленно откатывает, оставляя меня без сил. Бушующее внутри утихает… дыхание выравнивается… И я постепенно прихожу в себя, начинаю понимать, где я, что происходит — и то, что я понимаю , мне катастрофически не нравится.