Это не связано с физикой. Хотя я, конечно, жду начала цикла. И понимаю: именно этот ответ — да или нет — даст мне какое-то направление. Позволит принять ситуацию, перестать болтаться между «можно» и «нельзя», между страхом и… тем, что я не хочу называть вслух.

Илья пишет каждый вечер.

Он не лезет с откровенными комплиментами, не давит, не навязывается — просто пишет. По-мужски коротко, но достаточно, чтобы я весь день потом помнила его слова.

Типичные вопросы: «Как прошёл день?», «Не устала?», «Успела поесть?», «Не перегружают тебя эти отчёты?», «Сегодня было что-то, что тебя порадовало?»

А иногда неожиданно тёплые, от которых у меня срывается дыхание: «Я думал о тебе весь день», «Сегодня увидел красные розы — подумал о тебе. Они выглядели такими же страстные, как и ты».

Но однажды он не написал в девять. И я… да, я накрутила себя.

Минуты тянулись как часы. Я ловила телефон взглядом, потом перестала, потом снова ловила, потом решила, что вообще глупо надеяться. И где-то к половине одиннадцатого, когда я уже убедила себя, что он проводит вечер в куда более приятной компании, чем переписка со мной…

Пришло сообщение: «Извини, только добрался домой. Был спаринг, давно не выбивался так из сил. Сейчас даже не ужинал. А ты как? Спишь уже?»

Я зависла. У меня внутри всё перевернулось.

Во-первых — облегчение. Злое, горячее, как у человека, который уже попрощался, а ему вдруг сказали: «Нет, всё в порядке». Во-вторых — тепло. Такое странное, почти детское чувство, что он думал обо мне даже после спаринга, усталый, голодный.

И да, признаться себе в этом финально оказалось проще, чем я думала: я жду его сообщений.

Честно. Как девчонка в семнадцать лет, которая впервые влюбилась и теперь следит за экраном телефона, будто от него зависит мироздание.

Он пишет обычно в девять. И мы переписываемся до десяти. А потом он желает мне спокойной ночи.

И я… Да, я засыпаю с улыбкой. Как идиотка. Но счастливая идиотка.

Первый день цикла — задержка. Второй — задержка. Третий — снова задержка.

Оля каждый день первым спрашивает единственное: «Ну?». А я… боюсь. Реально боюсь. Как будто от этих двух полосочек зависит не просто моя жизнь — а моя способность быть счастливой.

На четвёртый день я всё-таки делаю тест. Один. Второй. Третий.

У всех трёх — яркие, уверенные, наглые двойные полоски.

Я беременна.

Вот так, с первого… ну, или со второго раза. И я в шоке. Настоящем, физическом. Как будто меня окатило чем-то ледяным и горячим одновременно.

И я счастлива. Боже, я правда счастлива.

У меня будет моя доченька. Моя семья. Моё всё.

Теперь моя жизнь будет вертеться вокруг неё. И впервые за очень-очень долгое время это ощущается правильно.

Я не знаю, как у других. Говорят, когда долгожданная новость приходит — человека разрывает на части от желания делиться этим со всем миром. Но мне вот нет. Правда — нет.

Мне хочется, чтобы это была только моя новость. Только моя. Вернее… наш секрет. Мой и моей крошки.

Я лежу на кровати, руки сами ложатся на живот. Наверное, это самовнушение, но я чувствую внутри крохотную искру. Как будто там, где-то глубоко, уже бьётся новый смысл. Мой маленький, очень-очень важный секрет.

И самое странное — я думала, что ответ «беременна я или нет» даст мне понимание в отношении Ильи. Что станет ясно, что делать с ним. Как быть. Правильно ли всё это было…

Но нет. Ничего не стало понятнее.

Я точно знаю только одно: пока я не хочу ему говорить о ребёнке. И, может, вообще не скажу.

Ну зачем он нам? Чтобы появиться на какое-то время, покружить вокруг нас, как яркая комета, а потом исчезнуть? Чтобы я потом собирала себя по частям?

Нет. Лучше не надо. Лучше сразу строить жизнь на двоих: я и моя девочка.

Как же назвать тебя, крошка? Ни одно имя не ложится на сердце.

Ева — точно нет. А другого и не идёт в голову.

Ладно, у нас впереди ещё восемь месяцев. Мы придумаем.

Мы всё придумаем.

Олька, конечно, в восторге. Она хватает меня в объятия так резко, будто хочет выжать из меня всё волнение, всю тревогу, всё, что я носила в себе эти дни. А когда отстраняется — я вижу блеск в её глазах. Настоящий, тёплый.

Она рада за меня. Искренне. Как за себя.

— Марина, я так рада за тебя… за вас рада, — аж светится вся. — Наконец-то ты тоже не будешь высыпаться по ночам, а потом сидеть над уроками и орать в пустоту: «Как эту хрень вообще задали в третьем классе?»

Я фыркаю. Ну конечно. Без подколок — не Оля.

— А ты говорила: бесплоден, не может иметь детей, — она укоризненно щурится. — Ну как у ТАКОГО мужика могут быть с этим проблемы?

— Оль, — выдыхаю я, — тогда тем более непонятно, почему он… кончил в меня?

Она делает такое лицо, будто я сказала что-то настолько очевидное, что уже неловко.

— А может, у него план был — чтобы ты залетела?

— Оль, не неси глупости. Не может мужчина хотеть, чтобы первая встречная от него залетела.

— Почему не может? — она плечами пожимает. — А может, он влюбился в тебя с первого взгляда?

— Оль, ну я серьёзно. Какое влюбился? Что ты несёшь? Он — взрослый, серьёзный мужик. Ему же не восемнадцать.

— И что? — она закатывает глаза. — Ну что ты за зануда… Ладно, раз ты у нас логичная, объясни сама тогда. Как?

Я открываю рот… но ничего не приходит. Вообще ничего.

— Не знаю… — тихо признаюсь.

— Вот! — она сразу оживляется. — Не знаешь — так не отвергай единственно логичную теорию. Смотри: он тебя пробил ко всему утру? Пробил. Ты думаешь, кто-то будет так заморачиваться из-за женщины, с которой случился просто перепихон? А цветы? Какие он тебе подарил? Если бы ты не была важна — купил бы обычный букет тысяч за пять. А не эту… корзину на полмашины!

И вот тут мне становится нечем дышать. Потому что… в чём-то она права. Чёрт бы её побрал.

— Марин, — Оля сразу стала серьёзней, — а когда Илье говорить будешь? Ну смс-кой такую новость, наверное, не скидывают. Он не писал случайно, когда собирается приехать?

— А я не буду ему говорить.

— В смысле? — у Оли глаза расширяются так, будто я объявила о намерении уйти в лес и жить с белками.

— Ну… я не уверена пока, но… думаю, что может ему вообще и не знать про ребёнка.

Оля открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Кажется, у неё реально зависла операционная система.

— Чего?? — выдыхает она наконец.

А я просто сижу и чувствую, как внутри одновременно растёт страх, облегчение… и отчаянная попытка защитить своё маленькое чудо. Мою тайну. Мою крошку.

— Марин, ты сейчас серьёзно? — голос у Оли дрожит. — Скажи, что ты пошутила. Марина, какие ещё дурные мысли в твоей голове?

— Оль, я… не знаю. Правда не знаю, — слова будто комьями. — Я думала, что как только узнаю точно — беременна или нет — сразу всё станет понятно, сложится. Что решение само придёт. А оно… не пришло. Понимаешь, я не могу. Не могу решить. Только… — я замолкаю. Я сама себе объяснить не могу, что со мной. Как ей объяснить?

— Марин, — Оля шепчет так, как будто боится меня спугнуть, — ты меня пугаешь. Реально. Ты всегда была здравомыслящей девкой. Куда это всё подевалось? Или это беременность так на мозги действует?

— Оль, это… трудно. Очень трудно объяснить, — я провожу рукой по животу. — Понимаешь… Илья, он же… он просто посторонний человек…

— Мать, стой. — Оля поднимает ладонь, останавливая мою панику, как светофор машину. — Тебя куда-то совсем не туда несёт. Прикинь: ВСЕ друг другу сначала посторонние. ВСЕ.

Она садится ближе, смотрит в глаза, будто пытается пробиться сквозь мой страх.

— Даже мы с Сашкой, когда только встретились, были двумя чужими. Родными люди становятся не от того, что подписали бумагу или что кто-то сказал «мы пара». Родными становятся, когда прожили вместе и хорошее, и плохое. Когда было и смешно, и тяжело. Когда выматывающе ругаешься, хочешь убить засранца, — она усмехается, вспоминая его тот самый загул после рождения младшего. Я помню этот период. Я была рядом. Я знаю, через что она прошла.