Давно я так не пасовал перед женщиной. Тем более — красивой, уверенной, такой… цельной. От неё несло женской силой так, что мои инстинкты покатились галопом, а мозги остались где-то на перроне.

Она же… Она посмотрела на меня так, будто я — проходной персонаж, который устроил спектакль непонятно зачем. Без злости, без истерики — просто оценила масштаб моего идиотизма. И ушла. Спокойно, достойно, так, будто у неё за плечами корона, которую никто не видит, но ощущает.

И в этот момент я понял: она не из тех, кто будет унижаться, выпрашивать место или спорить с дураками. С грязью не спорят — в неё можно только вляпаться.

Вот я и стоял потом под дверью проводницы, как провинившийся школьник, придумывая, как извиниться и позвать её обратно. И, честно, выдохнул, когда услышал, что «приличного варианта» ей предложить не смогли. Потому что с тем взглядом — она бы не вернулась ко мне ни за что.

И вот теперь стою, смотрю в чёрное окно, а в отражении — я сам, и один вопрос в голове: Как сейчас всё не испортить? Как удержать то, что мне дали шанс не упустить?

Медленно открываю дверь купе и захожу. Тихо, почти неслышно — чтобы не спугнуть момент.

Она спит. Такая… чертовски красивая, спокойная, мягкая. Как будто весь этот мир с его суетой остался за дверью, а здесь — она и её размеренное дыхание.

В купе душно, вперемешку пахнет жаром тел и той самой, почти осязаемой страстью, что мы недавно устроили. Одеяло сползло с её попки, открыв мне идеальные полукруги, гладкие, ровные, как будто выточенные. На секунду перехватывает дыхание. Её тело — чистая гармония.

И я снова чувствую, как мой друг оживает и требует действовать. Понятно, что хочет. Но я решаю — нет. Не сейчас.

Я смотрю на неё и понимаю: если она проснётся в разгар “повторения страсти”, она испугается. Или закроется. Или проклянёт себя и меня за такую глупость.

По ней же видно — то, что было три часа назад, для неё нечто за гранью дозволенного, на грани безумия. Запредельная точка, куда она вряд ли когда-либо заходила.

И да, я ощущаю её… чистоту. Не в смысле детской наивности — нет. А в каком-то глубоко животном, инстинктивном плане. Как лев чувствует самку: по запаху, по дыханию, по тому, как она двигает бедром во сне. Это не “затасканная” женщина, к которой привыкли десятки рук. Нет.

Она — та, к которой страшно прикоснуться грубо. Та, которую хочется держать ладонями, а не хватать пальцами.

И ещё я знаю: я тоже её зацепил. Может, не так сильно, как она меня — но точно зацепил. Она бы мне не отдалась, если бы не почувствовала меня нутром. У таких, как она, инстинкты работают чище, чем у опытных жриц.

Я сажусь на край полки, гляжу, как её ресницы едва подрагивают. Как она слегка шевелит губами во сне. И только одна мысль гудит в голове: Господи, дай мне не облажаться.

Я провожу кончиками пальцев по её скуле, еле-еле, как будто касаюсь мысли, а не кожи. И она, будто ждет этого прикосновения во сне, тут же открывает глаза.

Секунда. Вторая. Третья.

Сначала она смотрит на меня пусто, как будто пытается вспомнить, кто я и почему я тут вообще. А потом… потом в её взгляде что-то щёлкает, и осознание накрывает её с головой.

Она резко натягивает одеяло на грудь, словно я не видел каждую клеточку её тела несколько часов назад.

— Привет, — тихо говорю, стараясь не спугнуть. — Через полчаса прибываем. Надо собраться.

Её глаза становятся… затравленными. Испуганными. Будто она проснулась не после потрясающего секса, а после катастрофы.

И вот это уже начинает меня раздражать. Не злить — нет. Именно раздражать. Потому что я чёртовски точно знаю, что ей было хорошо. И не просто «нормально». Она летала.

Она невольно проводит языком по губам, и у меня в животе всё сжимается. Губы… Господи. Опухшие, влажные, такие чувствительные, что я бы прикоснулся хотя бы пальцами. Хотя бы на полсекунды.

Но нельзя. Илья, нельзя. Она же и так смотрит на тебя как на стихийное бедствие.

— Мне надо одеться. Выйдите, — говорит она.

«Выйдите». У меня брови сами ползут вверх. Серьезно? После всего, что мы… и «выйдите»?

Но она тут же спохватывается:

— Выйди, пожалуйста.

Ну вот. Совсем другое дело.

Я молча выхожу и прикрываю дверь. Оперевшись о перила, сжимаю их так сильно, что пластик трещит под пальцами.

Блядь. Блядь. Блядь.

Она в шоке. От себя, от меня, от того, что вообще позволила себе подобное.

Я знал, что она не из тех, кто прыгает в койку ко всем подряд. Но… Чёрт. Сейчас она, наверное, проклинает каждую секунду.

Осторожно, Илья. Максимум деликатности. Пусть. Хотя какая там деликатность, когда я мечтаю зайти обратно и сделать с ней всё то же самое. И ещё штук сто сверху.

Но нет. Она не просто девушка. Она хорошая, правильная девушка. Таких надо не трогать без разрешения — а беречь.

Я только начинаю разбираться в собственных мыслях, как дверь тихо открывается.

— Проходи.

Я захожу. Она уже переоделась в то самое платье, в котором села в поезд. Сумка стоит на сиденье. Постель сложена в идеальную стопку. Матрасы аккуратно скручены и стоят у полки.

Ну конечно. Такая хрупкая девушка — и сама подняла? Как она вообще это сделала?

Она не смотрит на меня. Щёки — алые, как будто я застукал её за чем-то неприличным.

Она хватает постель:

— Отнесу грязное проводнице. Ты… переодевайся. Я мешать не буду.

И буквально выстреливает из купе, захлопнув дверь.

А я стою в центре купе, смотрю на закрытую дверь и думаю:

Илья, братец… Похоже, ты влип.

Что я наделала? Дура. Полная дура. Марина, ты идиотка.

Я стою в тамбуре проводницы, держу в руках аккуратно сложенное постельное бельё, и ругаю себя так, что сама бы себе по губам дала. Секс в поезде. С незнакомым мужчиной. Это что вообще было? Чем я думала? Головой? Нет, голова у меня очевидно уехала раньше поезда.

Стоп. Ты разве не этого хотела, когда собиралась в санаторий?

Но теперь — стыд, стыд и ещё раз стыд. Такой, что хочется выйти на станции раньше и спрятаться под платформу.

Я вижу в проходе Илью. Он выглянул — ищет меня взглядом. И этот его взгляд… не понимаю. То ли волнуется, то ли что-то хочет сказать. А я будто к полу приросла, ноги как свинцовые гири. Собираю волю и иду к купе. Он не отходит, пропускает меня внутрь, закрывает дверь.

В купе уже всё убрано. Матрасы закинуты наверх, его небольшая сумка аккуратно стоит на нижней полке. Он сам переоделся — тёмная рубашка, брюки, пиджак. Он выглядит… слишком хорошо для моего состояния «я хочу провалиться под землю».

Он открыл окно настежь — правильно, после нас тут кто-то ещё будет ехать. И запах нашей страсти… ну да, пусть уходит вместе с моим остатком самообладания.

Меня пробирает лёгкий озноб — то ли от свежего воздуха, то ли от того, что эмоции во мне кипят как чайник. И в этот момент он снимает свой пиджак и набрасывает мне на плечи. Чуть-чуть сжимает пальцами — будто заранее знает, что я хочу отказаться.

— Спасибо, — выдыхаю я и сажусь на полку.

До Иваново минут десять. Не стоять же, как наказанная школьница.

Я смотрю в окно, а в отражении вижу его. Он смотрит на меня. Садится напротив. И продолжает смотреть. А я не могу повернуться к нему лицом — будто глаза с ним встретятся, и всё, я рассыплюсь в пыль.

— Марина, нам надо поговорить, — очень осторожно начинает он.

И в том, как он держит руки, как чуть подаётся вперёд, — всё говорит о том, что он нормальный, адекватный мужчина. А мне от этого только хуже. Стыд накрывает новой волной — щеки вспыхивают так, что их можно использовать как отопление.

— Марина, мы взрослые люди. То, что произошло, — нормально. Когда двое хотят друг друга, это естественно.

И тут меня накрывает злость. Ну почему он такой хороший? Ну почему он не скажет: «ну, было — и ладно, счастливо оставаться»? Нет же — говорит правильно, мягко. Понимающе. И мне от этого хочется рыдать.