И вот прямо здесь, на этом самом месте, где я сейчас стою, мы целовались. Долго. Медленно. Так, будто не могли отпустить друг друга. Уже всё сказали, уже всё решили, но всё равно тянули момент прощания. Договорились, что он приедет в пятницу на ночь. А в субботу утром мы поедем в Кострому.

Я даже представляю, как это будет — засыпать в его объятиях. Ммм. И просыпаться. Ммм…

Чёрт. Ещё минут пять таких фантазий — и я пойду на работу в совершенно неприличном состоянии.

Ладно. Хватит.

Надо бежать. А то сейчас ещё и Олька устроит допрос — она у меня по глазам всё читает.

— Ну что, приезжал?

Первая её фраза, когда Олька залетает ко мне в кабинет. Ни «привет», ни «как дела». Ничего. Словно она сериал смотрит и, не досмотрев серию, примчалась узнать, чем всё закончилось.

— И тебе привет, Оль.

— Привет-привет. Ну что, Илья был?

— Был.

У неё аж глаза загораются.

— И?

— Что «и»?

— Марин, ну что ты под дурочку косишь? Рассказывай. Я еле сдержалась, чтобы тебе в выходные не позвонить. Думаю — вдруг помешаю. У них там, может, разгар процесса, а я со своим звонком всё испорчу. Ну? Не томи.

Она усаживается на стул напротив, подаётся вперёд и, кажется, даже не моргает.

— Оль, ну прям в подробностях я рассказывать не буду.

— Марин, ну ты и зануда… Ладно, как там у него всё устроено — не рассказывай, — и ржёт. Не смеётся — именно ржёт.

Я, чтобы сменить тему, начинаю рассказывать: про озеро, про бабулю. На бабуле Олька даже в лице меняется.

— Блин… ну вот умеют же бабушки появляться в самый неподходящий момент, — сочувственно качает головой.

Я рассказываю дальше: прогулка по городу, ресторан, допрос Ильи, про планируемые поездки к родителям — сначала к его, потом к моим. Про то, что он не уехал в Москву, а остался в гостинице. Достаю подвеску.

Олька охает, ахает, крутит её в руках, раз десять восхищается тем, как переливается бриллиант в луннице. Про количество раз — молчу.

— Марин… — она вдруг становится серьёзной. — Я так рада. Правда рада. Ты себе даже не представляешь как.

И у неё в уголках глаз выступают слёзы. Настоящие. Я встаю и просто обнимаю её. Как же хорошо, когда рядом есть такой человек.

Делаю ей кофе, себе — чай.

— Марин, я тут с мамой на выходных говорила. У неё в соседней деревне есть бабка, она…

— Не надо, — перебиваю сразу. — Оль… я тут подумала. Ты, наверное, права…

— Ого. Она подумала, — усмехается. — Не «наверное». Я права. Всегда.

— Ладно-ладно, — улыбаюсь. — Просто… страшно. Всё так хорошо, что страшно.

Оля отставляет чашку, обнимает меня и гладит по спине — спокойно, уверенно. И мне сразу легче.

— Марин, конечно страшно. Но ты же понимаешь: ты такой человек, что Господь просто решил тебя наконец-то наградить. Не всегда же... Иногда бывает просто хорошо. И это нормально. Не надо в каждом счастье ждать подвох.

Какая же она у меня мудрая.

— Марин… — она отстраняется. — А ты Илье сказала?

Я вздыхаю.

— Нет.

— Почему?

Голос сразу серьёзный.

— Оль, я подумала… может, сначала родители…

— Бля, Марина! — она взрывается за секунду. — Причём тут родители? Они что, решают? Если им вдруг что-то не понравится — ты что, ребёнка отменишь? Муха к слону, Марин!

— Оль, ну чего ты сразу…

— Потому что ты опять начинаешь усложнять! Ты хочешь с огромным животом замуж выходить? Будешь ждать, пока он сам догадается? Или тебе мало того, как он себя ведёт?

Она загибает пальцы.

— Цветы — корзинами.

— Фестивали эти… как их… аэростатов.

— Поездки. Рестораны. Подвески.

— И главное — он мотается сюда по четыре часа туда и обратно. Для чего? Потрахать тебя? Да он бы в Москве за день себе всё решил, без таких телодвижений.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Марин. Он взрослый мужик. Неужели ты не видишь?

Я молчу. Потому что всё это понимаю. Но всё равно…

Мне не семнадцать. Но я хочу услышать слова. Хочу, чтобы он сказал “я люблю тебя”.

И именно это — самое сложное.

И вдруг я понимаю.Не размышляя. Не анализируя.

Просто понимаю — я его люблю.

Люблю Илью.Мне с ним спокойно. Мне с ним хорошо. Я с ним живая.

И как бы дальше ни сложилось…я благодарна за то, что у меня будет ребёнок от любимого мужчины.

Марина

Денис Дмитриевич как-то напряжённо провёл совещание. Может, мне и показалось, но он явно был не в себе. Обычно смотрит прямо, спокойно, уверенно, а сегодня — всё время куда-то в сторону, будто мыслями не здесь. Странно. Отчёт за второй квартал у нас хороший: не хуже первого, даже с небольшим плюсом. Повода для недовольства вроде бы нет. Но напряжение висело в воздухе, и я его чувствовала кожей.

Спросить напрямую «что случилось?» я, конечно, не могла.

А потом всё сложилось в одну точку.

Когда Олька принесла мне письмо с пометкой срочно и сказала, что до семнадцати ноль-ноль нужно подать список резервных сотрудников, мне стало плохо. В прямом смысле слова. Не тревожно. Не неприятно. А именно плохо.

В глазах потемнело, в ушах зашумело, будто кто-то резко выкрутил громкость. Я попыталась встать — и тут же села обратно. Сердце колотилось так, словно я бежала, хотя сидела за столом.

— Марин… ты чего? — голос Ольки будто доносился из-под воды.

Она уже держала меня за руку. Я чувствовала, как ладонь у неё влажная — испугалась. И прежде чем я успела сказать, что сейчас пройдёт, она, конечно, вызвала скорую.

Когда фельдшер измерил давление, он посмотрел на тонометр, потом на меня, потом снова на тонометр.

— Двести двадцать на сто шестьдесят.

Я даже не сразу осознала цифры.

— Так… — сказал он уже другим тоном. — Раньше такое было?

— Нет… — честно ответила я. — Я не гипертоник. У меня обычно… ну… сто сорок на сто.

Он коротко кивнул, будто отметил галочку в голове. Хотели ограничиться уколом, сбить давление и оставить под наблюдением, но тут Олька, бледная как полотно, выдала:

— Она беременна.

И всё сразу изменилось.

Меня уже не спрашивали — меня повезли. Быстро, без обсуждений. В приёмный покой.

Скорая ехала, сирена не выла, но внутри меня всё равно было ощущение, будто мир куда-то сдвинулся. Я лежала и смотрела в потолок машины, пытаясь понять, что происходит. Давление. Работа. Беременность. Замена. В голове — каша. Ни одной чёткой мысли.

В приёмном покое пахло лекарствами, чем-то металлическим и больничной стерильностью. Холодно. Светло. Чуждо.

Когда заполняли карту, я машинально следила за ручкой в руках медсестры.

— Семейное положение? — спросила она, не поднимая глаз.

— Не замужем.

В графе муж появился прочерк.

— Отец ребёнка?

Я на секунду зависла.

— Не… — начала и замолчала.

Она понимающе кивнула и поставила ещё один прочерк.

И почему-то именно в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Не из-за давления. Не из-за больницы. А из-за этих двух аккуратных, чётких линий в моей карточке.

Затем меня определили в палату. Лечащий врач — невысокая женщина лет сорока — ещё раз внимательно осмотрела, померила давление, послушала сердце, что-то быстро сказала медсестре на своём, профессиональном.

И буквально через несколько секунд я уже чувствую, как в вену входит игла.

— Сейчас вас покапаем часа два, — сказала медсестра мягко, даже ободряюще. — Потом ещё раз померяем давление. Постарайтесь расслабиться.

Она улыбнулась и вышла, оставив меня под тихое кап-кап капельницы.

В палате я была не одна. На соседней койке — девушка с уже заметным, большим животиком. Тоже под капельницей. Она сидела, чуть откинувшись на подушки, и смотрела в окно так отстранённо, будто меня здесь вовсе не существовало.

Ни взгляда. Ни реакции.

Я почему-то не обиделась. Скорее даже поняла. И, последовав её примеру, тоже уставилась в окно.