К концу я уже сижу красная как рак, чувствую, как жар поднимается до ушей. Он меня прочитал полностью. До самого дна.

И тут я выдаю:

— Нет… просто… ммм… — я сглотнула. — У меня аллергия на латекс. Я не могу… эээ… в… — ещё один глоток воздуха, — у меня раздражение от презервативов.

Ну всё, Марина, молодец. Браво. Просто верх дипломатии. Теперь ещё и глаза поднять надо.

А он — улыбается. Тихо. Широко.

— Марина… правильно понимаю: тебе стало плохо не от вина? Ты увидела у меня презервативы, расстроилась и решила, что тогда… не получится заняться со мной сексом?

Я настолько красная, что могу светить в темноте. И могу лишь кивнуть.

Потому что рот отказывает сотрудничать.

Я сижу красная как рак и мысленно умоляю вселенную: «Пожалуйста, ну пусть сейчас зайдёт проводница, официантка… пусть кто-нибудь ошибётся купе… да хоть ревизор вломится — кто угодно!»

Но никто не заходит.

Илья ставит чашку на стол и наклоняется ко мне, облокачиваясь так близко, что я чувствую его запах. И вот тут мой мозг окончательно сдаёт позиции и сворачивает полномочия.

— Марина, — его голос низкий, чуть хриплый, — я не мальчишка, чтобы рваться к тому, чего женщина не хочет.

Угу. Мозг: «Хочешь». Тело: «ДА!!!»

— И если ты переживаешь из-за… латекса, — он на секунду замолкает, изучая моё лицо, — это решаемо. Легко.

Я моргаю. Ага. Легко. Вот прямо сейчас. Особенно когда мои мысли запутались как бельё, которое кто-то постирал в режиме «центрифуга-ад».

Надо выйти. Умыться. Подышать. Вернуть хотя бы видимость здравомыслия.

Он смотрит на меня, ждёт. Ждёт моего шага. Моей реакции. Маленького толчка.

А я не могу. Последние капли здравого смысла просто орут: «Ты что творишь? Ты вообще слышишь себя? Твой план был бредом! Результатом помутнения! Бог ты мой, Марина, ты увидела мужской торс и решила, что тебе срочно нужен ребёнок от него?!»

Я — нормальная. Взрослая. Здравомыслящая женщина.

И теперь уже точно знаю: алкоголь надо было ограничить.

Секунда молчания. Две. Три.

И эти последние капли адекватности просто срывают меня с места: «На воздух! Срочно! Подальше от него и его запаха, и его глаз, и его… всего!»

Вот только вселенная, похоже, решила сегодня сыграть против меня.

Поезд дёргается так резко, что я — после попытки резко встать — теряю равновесие и буквально падаю в его объятия. Он подхватывает меня мгновенно, будто ждал.

Серьёзно? Ну конечно. Российские железные дороги. Как всегда — вовремя.

Тепло его тела проходит по мне током — мягким, но до самых пальцев ног.

Илья крепко прижимает меня за талию к своей груди. И в этот момент земля под купе перестаёт существовать.

— Хвала Российской железной дороге, — тихо усмехается он мне в ухо. — Помогает в самые нужные моменты.

И в следующее мгновение он наклоняется и начинает целовать меня в это самое ушко — нежно, осторожно, будто проверяя, позволю ли я ему зайти дальше.

У меня перехватывает дыхание.

Он усаживает меня на одну свою ногу, полубоком, уверенно, будто я весила не больше перышка. Обхватывает моё лицо своими огромными ладонями, смотрит в упор… и целует. Сначала просто касается нижней губы, затем верхней — едва-едва. Но потом его ладонь ложится мне на затылок, фиксирует голову, вторая рука скользит на талию, прижимая к себе теснее… и его язык проникает в мой рот.

Он целуется так, что я теряю рассудок.

Нет страха, что кто-то войдёт в купе. Нет мыслей о том, что «нельзя», «неправильно», «что ты делаешь». Есть только он. Я. И то, что происходит между нами.

Поцелуй становится глубже, медленнее, острее. Мы какое-то время вообще не двигаемся — будто боимся спугнуть момент. Или потому, что забыли, как вообще можно дышать, когда он целует вот так.

Я вцепляюсь в его плечи мёртвой хваткой. Он чувствует это, чуть ослабляет прижим. Я не отстраняюсь. Наоборот — тянусь ближе.

Его руки гладят мою спину, а поцелуй становится жарче, требовательнее. Его язык глубоко проникает в мой рот, и по коже бегут мурашки, сладкие, тянущие. То, что творится у меня внизу живота и между ног… Я понятия не имела, что могу так реагировать. Мне кажется: если он остановится — я просто умру.

Не знаю, сколько длится этот поцелуй. Минуту? Десять? Мои губы горят. В животе ноет, будто внутри скручивается плотная спираль. Тело сверхчувствительное, каждое его движение — как вспышка.

Он отрывается от моих губ ровно на секунду… и одним движением стаскивает с меня футболку, бросает её на мою полку. Замирает.

Смотрит на мою грудь открыто, без стеснения, с таким голодным восхищением, что ни один мужчина так на меня не смотрел. Спасибо, Господи, да… она у меня правда хороша.

Соски затвердели, и он проводит по каждому большим пальцем — у меня перехватывает дыхание. Разряд тока. Я не знала, что они у меня такие чувствительные.

Не давая мне опомниться, он засовывает руки за спину и расстёгивает лифчик почти не глядя. Я не успеваю ничего сказать — только срывается тихое:

— Ах…

Он замирает на полудыхании, не смотрит на мою грудь, а пожирает её глазами. В его взгляде — что-то вроде удивления, голода и восхищения, смешанных в одно.

— Красивая… — выдыхает он.

И снова возвращается к моим губам, одновременно сжимая мою грудь, лаская соски так уверенно, будто он знает меня много лет.

Боже. Боже, его руки. Что творят его руки… Кайф. Чистый.

Он притягивает меня ближе, и я отчётливо чувствую его эрекцию — твёрдую, горячую, упирающуюся мне в бедро. Меня будто током прошибает.

Я запускаю пальцы в его волосы, затем на плечи, затем снова в волосы — движения хаотичны, лихорадочны. Я сама не знаю, чего хочу, мне хочется всего и сразу, к нему, к его телу, к его теплу. Он это чувствует.

Оторвавшись от моих губ всего на мгновение, он одним движением снимает с себя футболку и бросает рядом с моей.

Если честно… вы когда-нибудь видели живого Геракла? Нет? А я — да. Сейчас.

Идеальное тело. Чёткая линия пресса. Плечи, руки… Каждая мышца отчётливо говорит: «Да, я хожу в спортзал чаще, чем домой».

Он даёт мне пару секунд рассмотреть, просто потому что видит мой взгляд. Тихо улыбается. Но дольше не позволяет.

Снова накрывает мои губы.

— Давай так… — шепчет между поцелуями.

И легко, слишком легко, словно я пушинка, разворачивает меня к себе спиной.

— Ах… — вырывается у меня.

Он крепче прижимает меня к себе, усаживая на своё бедро так плотно, что я отчётливо попой чувствую его эрекцию — горячую, напряжённую, уверенную. Моя спина прижата к его голой груди, от которой идёт жар, будто от раскалённого металла. Я не могу дышать ровно — его запах, его дыхание у самого уха, его руки…

И одна из них медленно скользит к поясу моих штанов.

— Илья… — выдыхаю почти беззвучно, зажмуриваясь, потому что от одного его прикосновения меня прошивает искрой.

Он запускает ладонь мне под пояс, под ткань, глубже, под резинку трусиков — уверенно, будто давно знает моё тело. Кончики его пальцев находят мой клитор, слегка касаясь обводит его по кругу — осторожно, но так, что я едва не кончаю сразу.

— Ммм… — вырывается у меня, запрокидываю голову на его плечо.

Он тут же касается губами моей шеи, чуть прикусывает, и пальцы идут глубже, скользят туда, где уже горячо, влажно, готово.

Когда он входит одним пальцем, я почти вскрикиваю, выгибаясь дугой.

— Тшшш… — шепчет он прямо в кожу моего затылка. — Марина, ты сводишь меня с ума…

Он начинает двигать пальцем медленно, мучительно, второй рукой обнимая меня за талию, удерживая, чтобы я не сорвалась с его коленей — настолько сильно дрожу.

Я не знаю, сколько это длится. Минуту? Вечность? Я растекаюсь у него на руках, хватаюсь пальцами за его бедро, за что угодно, лишь бы не улететь.