Полёт длится около сорока минут. Кажется — две минуты и вечность одновременно.

Когда мы начинаем снижаться, я впервые чувствую лёгкий холодок в животе. Илья замечает и тихо говорит:

— Не смотри вниз, — поворачивает меня лицом к себе и встревоженно смотрит на меня. — Смотри на меня. Хорошо?

Я вижу его уверенную подбадривающую улыбку. И мне легче.

Мы касаемся земли мягко. Корзину слегка покачивает, но Илья держит меня, и я стою уверенно.

Когда мы выходим на траву, я понимаю, что у меня колени немного дрожат. Не от страха… от эмоций.

— Ну? — спрашивает Илья. — Стоило того?

Я поднимаю на него глаза.

— Это был… лучший подарок в моей жизни.

Он смотрит на меня долго. Так, что у меня внутри будто снова отрывается земля.

— Тогда день только начался, Марина, — говорит он. — И я собираюсь сделать его ещё лучше.

Мы отъехали от фестиваля совсем недалеко — минут десять, не больше. Илья свернул на небольшой съезд к Волге, туда, где берег был мягким, зелёным и открывал такой красивый вид, что я на секунду просто замолчала. По небу всё ещё плыли аэростаты — далёкие, разноцветные, будто конфетти на голубом фоне.

Он заглушил двигатель, вышел первым и достал из багажника плед. Уверенно, почти привычно расстелил его на траве и кивнул мне:

— Прошу.

Корзина для ланча оказалась плетёной, как в романах или фильмах про красивые пикники. Я едва успела сесть, как он достал бутылку вина.

— Нет, — я покачала головой сразу, без раздумий.

— Даже чуть-чуть? — спросил он спокойно, без нажима.

— Даже каплю.

Теперь я в ответственности за свою девочку. И не наврежу ей даже символом алкоголя. Он кивнул, словно так и ожидал, и убрал бутылку обратно. Скорее всего решил, что я боюсь с ним пить из-за того что он меня напоил в поезде. Ну ладно. Пусть будет так.

Потом из корзины появилась упаковка сока.

— Какой ты любишь?

— Ананасовый.

— А я — берёзовый, — сказал он совершенно серьёзно. — Но у нас есть только апельсиновый.

Я подняла глаза. Он выглядел так, будто немного расстроен этим апельсиновым соком. И я решила подшутить:

— Ты шутишь? Как нет ананасового?

— Вообще нет. Ни капли.

Я уже давлюсь от смеха и закусываю губу, чтобы не рассмеяться в голос. Он считывает меня моментально. И мы смеёмся вместе.

Затем из корзины появляются: тарталетки, бутерброды, мясная, сырная и овощная нарезки, ягоды, фрукты.

— Удивительно, такая жара, а они выглядят абсолютно свежими, — искренне удивляюсь я.

— Я заказал корзину вчера, забирал утром. Попросил, чтобы положили охлаждающие блоки. Они до сих пор холодные.

Он показывает мне прямо-угольные пакеты, и действительно — холод пробивается сквозь ткань.

Илья безупречно внимателен — подаёт мне салфетку, придвигает тарелку ближе, спрашивает, удобно ли мне.

И при этом… не касался. Совсем. Но взгляд… Господи, от этого взгляда у меня кожа под футболкой начинала увлажняться.

Особенно в тот момент, когда я наклонилась за тарталеткой. Подняла голову — и поймала его взгляд. Он смотрел на меня так, будто забыл дышать. Вернее его взгляд был направлен в вырез моей футболки.

И тут же резко отвернулся, кашлянул, будто пытаясь вернуть себе самообладание. Я почувствовала, как у меня внутри всё дрогнуло от его горящего взгляда, которым он буквально минуту назад пожирал мою грудь.

Потом мы решили спуститься к воде. Спуск оказался крутым, земля сыпалась под ногами. Илья держал меня за руку — уверенно, так, что мне было спокойно.

Когда нога уехала, я даже испугаться не успела — он резко подтянул меня к себе, и через секунду я уже была у него на руках. Настоящая, крепкая, надёжная опора… и что-то такое внутри, от чего становится жарко и грудь начинает сладко ныть.

Он несёт меня наверх легко, будто я ничего не вешу, и аккуратно опускает на плед. А потом наклоняется. Не отводя своих глаз с моего лица. Не резко. Не требовательно. Он оставляет мне пространство отстраниться — и я знаю это.

И не могу, не хочу отстраняться.

Его губы коснулись моих едва-едва — пробуя. Затем чуть увереннее. Поцелуй стал глубже, теплее, горячее.

Голова кружится. Его язык вытворяет такое, что мне катастрофически не хватает воздуха. Я тянулась к нему сама — ближе, ближе…

Его пальцы коснулись меня так осторожно, будто он боялся спугнуть то хрупкое, что возникло между нами. Лёгкое движение — почти невесомое — и всё моё тело откликнулось, будто само хотело и ждало.

Он проводит ладонью по моей груди, и я чувствую, как дыхание сбивается, а тонкая ткань становится почти лишней — бесполезной в попытке скрыть то, что невозможно скрыть. У меня кружевной лифчик и он явно не способен скрыть возбужденно торчащие соски. Кажется, что в воздухе вспыхивает тонкая искра, и она мгновенно находит отклик под кожей.

Его рука медленно скользит ниже, к животу, — и там задерживается, будто раздумывая, стоит ли сделать следующий шаг. А я понимаю, что если он сделает — если позволит себе ещё одно едва заметное движение — я уже не смогу остановиться.

Ещё миг — и я потеряю контроль. Полностью. Так же, как тогда, в лесу… когда граница между позволенным и желанным стала до обидного тонкой.

Только не это. Я ловлю его запястье.

— Не надо…

Сказать это было трудно. Очень.

Илья замер. Ему нелегко — видно по глазам. Он горит.

Но он делает вдох, кивком подтверждает, что слышит меня, — и отпускает.

Он лёг рядом, совсем близко, но не прикасаясь. Только взял мою ладонь и переплёл пальцы. И мы долго просто лежали, глядя на небо, на облака и далёкие шары. Мне казалось, что я слышу, как бьётся его сердце — или это моё билось слишком громко.

Обратная дорога была спокойной, почти убаюкивающей. Мы въехали в Иваново ровно в четыре.

В магазине я быстро набрала всё для вечера с Олькой: суши, тортик, багет, рыбку, овощи. На кассе Илья даже слушать не стал — просто оплатил и забрал пакеты, как будто это само собой разумеется.

Он занёс всё в квартиру. Улыбнулся чуть лениво, чуть тепло:

— Ты сделала этот день самым лучшим.

Он наклонился, поцеловал меня — и этот поцелуй был… Таким, что у меня колени стали мягкими. Настолько глубоким и горячим, что меня будто унесло — снова, без остатка.

Когда он отрывается — это почти похоже на сдержанный рык. Будто ему буквально приходится заставить себя остановиться.

Он разворачивается и уходит.

А я закрываю дверь… и в ту же секунду чувствую, как по щекам начинают катиться слёзы — тихие, горячие, непрошенные. Где-то внутри что-то сжимается и рвёт изнутри тонкими, острыми нитями.

Это не грусть. Не тоска.

Это то мучительное, почти физическое желание выбежать за ним следом— прямо сейчас, босиком по коридору, догнать, схватить за руку и просто прошептать: останься .

Хоть ненадолго. Хоть ещё чуть-чуть.

Но я стою, прижавшись лбом к холодной двери, и понимаю — если сделаю шаг, если позволю себе хотя бы один порыв… меня уже не остановить.

И всё, что мне остаётся, — дышать. Медленно. Пока сердце пытается снова вспомнить ритм без него.

Успокоившись, пишу Ольке, что я уже дома, свободна и жду её. В ответ прилетает её привычное: «Лечу!» И это, конечно, Оля во всей своей природной стихии: энергия уровня урагана, оптимизм — как у человека, который всю жизнь пьёт кофе вместо крови, и энтузиазм, будто мир — это бесконечный аттракцион.

Через сорок минут в дверь звонят так, словно ко мне приехала не подруга, а служба спасения в составе одного человека. Открываю — и сразу оказываюсь в её объятиях.

И, разумеется, она не просто обнимает — она толкает речь, как на вручении премии.

— Мариночка, дорогая, — начинает она тоном, от которого я моментально выпрямляюсь, — во-первых, хочу пожелать тебе в этом году выносить и родить здорового прекрасного малыша. Во-вторых — крепкого здоровья тебе самой. Это особенно важно, ты же понимаешь. И в-третьих… — она делает драматическую паузу, — выйти замуж за Илью.