— Я не хочу это обсуждать, — выдавливаю я. Голос жалобный. Противный. Даже сама бы себя за него придушила. — Пожалуйста. Давай не будем.

— Марина, — он смотрит прямо, спокойнее, чем я заслуживаю, — это нормально хотеть близости с мужчиной, который тебе понравился.

Господи, он разговаривает со мной так, будто мне семнадцать, а не тридцать четыре.

— Забудь, Илья. Просто забудь. И точка.

Он медлит секунду.

— Я не хочу ничего забывать. Ты мне нравишься. Очень. И, поверь, я не из тех, кто легко бросается в постель, когда увидел красивую девушку. Ты… особенная. Я понял это сразу. Марина, дай мне свой номер.

У меня всё зависает. В голове пустой белый экран, как будто память форматируют.

— Нет, Илья. Ты прав — мы взрослые. И должны вести себя как взрослые. Никакого продолжения быть не может. Точка.

Поезд начинает тормозить.

Я поднимаюсь, аккуратно, чтобы не рухнуть, как вечером. Он встаёт вслед. Протягиваю ему пиджак.

— Спасибо.

И сразу чувствую, как холодно без него. Без пиджака. И… без него.

Он смотрит на меня — как побитая собака. И я вдруг ловлю себя на мысли:

« Марина, может… может, всё-таки… »

Но проводница в коридое сообщает:

— Прибыли.

И всё рушится. Я хватаюсь за сумку, но не успеваю — Илья подбирает её быстрее. Молча.

Провёл меня до выхода. Поймал такси. Поставил сумку в багажник. Открыл дверь. Что-то сунул водителю. И всё это — молча.

У меня ком в горле. Я хочу… чего я хочу? Остаться? Побежать обратно? Провалиться сквозь землю?

Такси трогается. Я поворачиваюсь — и вижу его.

Стоит, руки в карманах, рядом его саквояж. Брови сведены. Смотрит прямо на меня. Не отводит взгляд.

И мне кажется, что сердце сжалось — и больше не хочет разжиматься.

Что со мной происходит?..

Я опускаю голову на спинку сиденья, и в груди что-то тянет, натягивается так болезненно, будто кто-то дергает за тонкую жилку, которую я даже не подозревала в себе. Город проплывает мимо — фонари, редкие машины, пустые перекрёстки… всё какое-то размазанное, невыразительное, будто я смотрю на него через мокрое стекло.

Хотя стекло сухое. Это внутри всё мокро.

Я закрываю глаза. Зря. Потому что сразу вижу его — Илью, стоящего на пустой платформе с этим своим саквояжем, как с чемоданом надежд, которые я только что пнула ногой. Он стоял так… ровно, спокойно, но глаза… Он смотрел так, будто надеялся — до последней секунды — что я передумаю.

— Всё нормально? — спрашивает таксист, бросив взгляд в зеркало.

— Да, — отвечаю. И голос у меня… ровный. Абсолютно. Никаких эмоций. Такой голос бывает у людей, которые идут сдавать кровь после бессонной ночи: чуть вежливый, чуть пустой.

Мне хочется рассмеяться. Илья говорил, что мы взрослые люди. А я — где? Где моя взрослость? В какой момент она решила спрыгнуть где-то между третьей и четвёртой станцией?

«Ты мне нравишься». Он сказал это так тихо, будто доверял мне что-то важное.

А я… Я испугалась.

Вот и всё объяснение.

Дома легче не становится. Я едва захлопываю дверь — и будто вся тяжесть, падает прямо мне на плечи. Даже дышать трудно.

Я сразу иду в душ. Не чтобы смыть пот — чтобы смыть мысли . Густо выдавливаю в ладонь свой любимый гель, ароматный, дорогой, густой — и начинаю растирать его по коже так яростно, будто хочу стереть с себя весь этот хаос. Пена быстро слетает, стекает по ногам густыми белыми дорожками. Я тру и тру. Кожа уже красная, пульсирует, но остановиться я не могу.

И тут понимаю — я плачу. Тихо, почти беззвучно, как будто внутри что-то прорвалось.

Отчего плачу? Сама не знаю. От злости на себя? От стыда? От страха? Или от того, что… мне так хорошо было? Настолько хорошо, что теперь внутри пустота звенит?

Я мою волосы раза три. Это абсурд, я знаю, но упрямо продолжаю — как будто смою им голову, мысли, воспоминания о его руках, о его взгляде… Но ничего не смывается. Тело всё помнит. Каждый сантиметр.

Вытираюсь и стою перед зеркалом — в халате, с полотенцем на голове. Смотрю в своё отражение. Готовлюсь увидеть там грязь, стыд, разочарование.

Но вместо этого… вижу женщину. Какую-то новую. Как будто изнутри кто-то включил свет. И я не могу понять — что это? Что за сияние? Из-за чего оно?

Развязываю пояс халата. Открываю себя до пояса. Замираю. Провожу пальцами по шее, по ключицам, ниже — к груди, к животу… И в груди поднимается странное чувство — не похоть, нет. Восхищение. Я собой восхищаюсь. Я нравлюсь себе.

Господи, когда это было в последний раз?

Я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли: да, у меня не модельная внешность. Но я теплая. Живая. Настоящая. И умелые руки мужчины могут разбудить во мне такие реакции, о которых я и не подозревала.

И вдруг мне становится… хорошо. Тихо так, по-женски. Как будто я не упала — а проснулась.

Назовёте меня падшей? Легкомысленной? Раньше я бы, может, так и подумала. Но сейчас — нет.

Пусть первый бросит в меня камень тот, кто никогда не нарушал правил. И кто эти правила вообще придумал?

Я просто открыла себя с ним. И прочувствовала. И это было красиво.

Я начинаю разбирать сумку. Кидаю вещи в стиралку. Десять дней санатория — всё перестирать надо. Беру в руки трусики. Те самые. И в нос сразу бьёт запах страсти — резкий, плотный, горьковатый. От его спермы.

Я кладу их в стиралку, но рука — сама — вытаскивает их обратно. Сижу на полу ванной, на холодной плитке, и держу их в руках. Смотрю на них, как будто эти кружевные тряпочки могут мне что-то объяснить. И вдыхаю… и вспоминаю, как он смотрел на меня в них.

Олька, спасибо, что заставила меня их купить!

И тут меня пробивает мысль, как электричеством: почему он кончал в меня? Не неопытный подросток. Не идиот. Адекватный, взрослый, очень собранный мужчина.

Он знает, чем это заканчивается. Он понимает последствия. И всё равно…

Сердце сжалось.

Значит… он не боится. Значит… он уверен.

Нет.

Единственное логичное объяснение стреляет прямо в голову: он не может иметь детей. По болезни. По диагнозу. По прошлому. По чему угодно.

И поэтому не боялся. Поэтому позволял себе. Поэтому…

Я резко вздыхаю. Вот от этой мысли — реально хочется плакать. Жалко... До боли жалко… Я уже представила какая замечательная от него получится девочка.

Я всё-таки бросаю трусики в стиралку, но запускать не решаюсь — соседи спят, всего пять утра.

Иду на кухню и ставлю чайник. Кофе крепкий. Может, встряхнёт. Но нет. Кофе не помогает.

Кофе остывает быстрее, чем я успеваю сделать хотя бы пару глотков. Я сижу на кухне, в тусклом свете лампы, обняв ладонями кружку, как будто тепло от неё может выжечь из меня всю путаницу. Но оно не выжигает. Оно только подчёркивает её.

Город за окном ещё спит, редкие машины проезжают, и каждый их звук напоминает стук вагонных колёс. И в каждом стуке — чуть слышный отклик того момента, от которого я убежала. Не от поезда. Не от Ильи. От себя.

Моя жизнь слишком давно шла по прямой. Без поворотов. Без встрясок. Без мужчин, которые смотрят так, что подкашиваются колени.

Может быть, я просто испугалась того, что могла бы захотеть большего, чем «было и прошло». А большего — хотеть страшно.

Я смотрю на часы.

05:17.

Я делаю последний глоток холодного кофе, встаю и беру себя за плечи — буквально, физически. Надо собраться. Собраться, выровнять дыхание, убедить себя, что всё было просто вспышкой, просто химией…

Остаётся одно — встречать утро.

Рабочий день начинается в девять, но сидеть дома до этого времени я просто не могу — меня разрывает на части. В семь утра запускаю стирку, чтобы хоть чем-то занять руки, иначе просто с ума сойду. Затем собираюсь: высушиваю волосы, аккуратно навиваю локоны, чтобы выглядело как будто “сама так проснулась”. Макияж — лёгкий, но выверенный.