Потом у нас по расписанию идёт обязательная программа: перемывание костей её свекрови («эта женщина создана для того, чтобы испытывать меня на прочность») и сестры мужа («у неё кислое лицо с рождения, я уверена»). Ну а потом плавно переходим к соседкам, которые тоже, как всегда, дали повод.

Так что вечер выдался… правильный. Лёгкий. Тёплый. Домашний. Такой, какой мне был нужен.

Ровно в восемь приезжает Сашка. Забирает мою подругу почти за руку — хотя он вообще-то должен был быть на рыбалке, но, похоже, опасается, что его драгоценная супруга снова будет не в совсем приличном состоянии, если оставить её ещё на полчаса.

Мы с Олей смеёмся, что он ревнует её ко мне. Она обнимае меня, как всегда, напоследок и говорит:

— Марин, ты не думай. Мы всё разрулим. Ты главное — не трусь.

Дверь за ней закрывается, и квартира будто сразу становится тише. Я убираю стол, ставлю посуду сохнуть, вытираю поверхности, как будто это поможет мне отвлечься.

Потом ложусь на кровать, обнимая телефон. Половина девятого.

Илья должен был уже добраться домой.

И тут меня словно накрывает волной: я волнуюсь.

Просто так, на ровном месте, волнуюсь, нормально ли он доехал. Жив? Не устал? Не уснул за рулём?

Писать? Не писать? Притвориться спокойной женщиной или быть собой — той, что переживает?

Через пятнадцать минут нервы сдаются. Я пишу.

Он отвечает почти сразу. Буквально через секунду. И у меня внутри всё размягчается, как тёплое масло.

Я спрашиваю, как дорога. Он отвечает: «Нормально. Уже дома. Как твой вечер?»

И мне так приятно от этих обычных, простых слов. Будто кто-то согревает меня изнутри.

И я вдруг думаю — а если бы он был рядом сейчас? Вот прямо сейчас. Когда за гостями закрылась дверь, и квартира наполнилась тишиной. Мы бы легли на кровать, в обнимку. Я бы положила голову ему на плечо. И была бы, кажется, самой счастливой на свете.

Может… Оля действительно права?

Может, я зря так боюсь…

Неделя. Ровно семь дней, как я её не видел. Месяц с нашего знакомства, кстати.

И вот я снова еду к ней. Как пацан, который ищет любой повод увидеть женщину. Дожился. Но она сама задала этот тон — значит, буду играть по её правилам. Хотя… какие у неё правила? Она сама в них путается.

И ещё: я устал сам себя разряжать в душе. Нет, правда. Я хочу. Она хочет. Вижу же, что хочет. Просто дурит голову себе и заодно мне. Ну ладно. В эту субботу я её расслаблю так, что она ещё сама будет просить добавки. И как дурак я уже точно не поеду вечером обратно в Москву — найду предлог и напрошусь на «постой» до утра.

Она ни словом за всё это время не сказала о беременности. Я читал: у них там циклы каждый месяц, и если менструация не начинается — значит беременна. И я… надеюсь. Вот сижу за рулём и надеюсь, что у нас получилось. Что зародилась новая жизнь.

Тогда всё будет проще. Вернее — быстрее. Потому что с Мариной просто не бывает.

Но она — ни намёка. Хотя на этой неделе мы перешли от переписки к разговорам. Простым, ни о чём. Немного о работе. И у меня созрел план, но начинать его собираюсь уже после выходных.

А как мне узнать насчёт беременности? Ну не спрошу же: «Марина, ты беременна?» Если беременна — так и будет. Узнаю рано или поздно. Если нет — тоже нормально. Значит, всё впереди.

И на этой мысли я неожиданно успокаиваюсь. Ху-гу. Любой расклад — вывезу.

Одно понимаю точно: тянуть нельзя. Все эти наши тонкие ниточки — звонки, сообщения — заржавеют скоро.

Поэтому я просто беру и приезжаю. Ровно через неделю. В тот же день, в то же время. Как будто у нас ритуал.

В этот раз из подъезда минут десять никто не выходит, и мне приходится нажимать домофон. Жаль, конечно. Не увижу её реакцию на своё появление.

Марина открывает дверь — и я успеваю поймать, как у неё на долю секунды меняются глаза: облегчение, что я приехал; и ещё что-то… тёплое, опасное, что она прячет почти сразу.

— Привет, — говорит ровно.

— Привет. Пойдём гулять. — Протягиваю ей букет.

Не спрашиваю ни «хочешь», ни «можешь» — ставлю перед фактом. Хватит этих танцев.

— В честь чего цветы? У меня ещё с прошлого букета половина живая.

— Так месяц же. Завтра вечером ровно месяц с момента нашего знакомства. Да и вообще… просто хочу дарить тебе цветы.

— Спасибо. Проходи, пожалуйста. Дай мне время собраться.

— Сколько угодно. Готов ждать хоть вечность, но не позже утра в понедельник. На работу всё-таки надо.

Намёк: я приехал на выходные.

Прохожу в квартиру. Уютно, светло, аккуратно. Марина ставит цветы в вазу, оборачивается — и уже улыбается. Совсем другое дело.

— Может, кофе? Ты завтракал?

Вау. Ради этого стоило встать в четыре утра — она проявляет заботу.

— Если ты приготовишь, выпью с удовольствием.

Она уходит на кухню, спрашивает оттуда:

— Во сколько ты выехал?

— В пять.

Заглядывает в гостиную:

— Может, лёгкий омлет с колбасой и помидорами?

Вау. Вот это мне нравится.

— Если честно, с огромным удовольствием.

Я спокойно сижу на диване… а потом вскакиваю. Ну уж нет. Сидеть, когда женщина готовит тебе завтрак — грех. Тем более она, скорее всего, сама тоже не ела.

Тихонечко прислоняюсь к дверному косяку и любуюсь. Нет… она просто создана для любви. Двигается так плавно, грациозно, будто каждое её движение — часть какого-то тихого, домашнего ритуала. Запах кофе уже прорезает воздух, смешиваясь с ароматом помидоров на сковороде. И всё внутри сжимается от мысли: я хочу вот так каждый день . Хочу, чтобы она готовила мне омлет, ворчала, что я слишком рано встал, чтобы я обнимал её за талию, пока она режет колбасу.

Марина чувствует взгляд, оборачивается — и улыбается чуть смущённо:

— Ты чего стоишь? Садись, сейчас всё будет.

Сейчас всё будет. Чёрт, да я готов на эти слова подписать совместную ипотеку.

Но я подхожу ближе. Молча. Встаю у неё за спиной, почти касаясь. Не прижимаясь — нет, ещё рано, она стесняется. Но я чувствую, как её дыхание меняется. Совсем чуть. И от этого еле слышного, едва видимого движения плеч у меня в груди что-то медленно разворачивается.

— Пахнет офигенно, — тихо говорю.

Она смеётся:

— Это просто омлет, Илья.

Просто омлет . Но его готовит она. Для меня. Пусть даже она сама тоже проголодалась — всё равно.

Я наклоняюсь так, чтобы губами почти коснуться её виска — не касаясь. И говорю:

— Марина… ты хоть представляешь, как на это смотреть?

Она замирает буквально на секунду, но быстро прячет реакцию в обычную свою ровность. Протягивает мне тарелки.

— Иди, накрывай на стол. Кофе уже готов.

Она тянется к холодильнику за сыром, а я делаю вид, что просто послушался. Но на самом деле — пытаюсь прийти в себя.

Потому что приехал сюда с одним простым намерением: снять с неё эту ненужную броню. Расслабить. Вернуть в ощущения, в тепло рядом со мной.

Я не тороплю её, не лезу с вопросами. Но я рядом. Плотнее, чем раньше. Теплее. Настойчивее. Но без давления.

Мы садимся завтракать. Она ставит передо мной тарелку, будто между нами нет километра недосказанности. И я ловлю её взгляд — быстрый, ускользающий, осторожный. О чём ты молчишь, Марина?

Хочет. Чёрт возьми, хочет меня.

Просто боится признаться хоть себе, хоть мне.

Я улыбаюсь краем губ — ровно настолько, чтобы она почувствовала спокойствие. И уверенность. Я умею ждать. Но не вечно, конечно.

Кофе горячий, омлет потрясающий. Она напротив — утренняя, домашняя, теплая — как будто это не суббота, а начало нашей общей жизни.

И я точно знаю: сегодня я её доведу. До мягкого, тихого «хочу», которое уже живёт у неё под кожей. До того момента, когда она перестанет цепляться за свои страхи. Когда сама потянется ко мне — взглядом, движением, дыханием.

А к ночи… Я найду способ остаться. Не навязываясь. Мягко, естественно, так, чтобы она сама почувствовала, как спокойно быть рядом со мной.