Окей. Завтра обдумаем. А сейчас…

Я перевожу взгляд на Илью. Он возбужден. Опять. Серьёзно? Сколько прошло? Пять минут? Десять? Но тот самый огонь в глазах — не перепутаешь.

Он меняет салфетку на новую механически, а взгляд… взгляд прикован к тому месту, куда он буквально недавно входил.

Он проводит салфеткой по моим губкам — и рука замирает. А затем…

Он бросает салфетку на пол, наклоняется, и его пальцы касаются меня. Сначала осторожно. Потом настойчивее. Он раздвигает мои ноющие, тяжёлые от возбуждения губки, и с меня вырывается тихий стон. Непроизвольно. Не подконтрольно.

Я не хотела показывать, как мне это нравится. Но моё тело рядом с этим мужчиной — это отдельная вселенная, которая живёт по своим законам.

Илья проводит пальцами глубже, то сжимая, то раздвигая мои губки — и я уже открыто стону, выгибаясь. Он улыбается. Такая самодовольная, хищная улыбка.

Потом он тянется к моей груди — к одной, ко второй. Сжимает их поочерёдно. Сильно. На грани сладкой боли. По телу бегут молнии. По мозгу — белый шум.

Я рефлекторно поднимаю бёдра навстречу. Он смотрит мне в глаза. Улыбается шире. И всё сильнее надавливает на клитор — так сильно, что у меня дыхание сбивается.

— Да… да… да… — только и выдыхаю я.

— Ещё, малышка? — его голос низкий, медовый. Но в нём издёвка.

Он издевается? Вот же гад. Приятный гад.

И в следующее мгновение он перестаёт давить. Легонечко… совсем легонечко касается клитора. Круговыми движениями. Медленными. Дразнящими. До потери рассудка.

— Ильяаа… — стону я, почти плача от желания.

— Что? — он наклоняется ближе, — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я не могу ответить. Я — натянутый до предела нерв. Я могу только стонать, хныкать, дышать ртом и приподнимать бёдра, умоляя его без слов.

Сквозь полуопущенные веки я замечаю, как он наклоняется. Куда? Что… что он собирается?..

Меня прошибает током — я резко свожу ноги.

— Эй… ты чего? Марина, расслабься.

Расслабиться? Когда он собирается МЕНЯ ТАМ целовать?! Я не могу. Я просто не могу.

— Марина, ты прекрасна, — тихо говорит он. — Ты везде совершенство.

Я мотаю головой, краснею, горю. Он понимает. Понимает, что я пока не готова.

И тогда — легко, будто я пушинка — он подхватывает меня под талию, и в одно мгновение усаживает на свои бёдра, лицом к нему.

Господи. Он реально Геракл. Я даже отреагировать не успеваю.

И без предупреждения, без намёка на мягкость, одним резким движением Илья поднял меня за бёдра — и я просто рухнула на его член, как будто меня насадили на ту самую точку моего сумасшествия. Воздух вышибло. Я ухватилась за его плечи так, что пальцы побелели, иначе точно бы потеряла равновесие — и себя заодно.

Он держал меня крепко и двигал так, будто задавал мне мир. Глубоко, уверенно, без пауз, без сомнений, будто давно изучил каждую мою реакцию. Я ощущала себя марионеткой — но, если честно, никогда ещё мне не хотелось быть марионеткой настолько сильно.

Я не скрывала ничего. Нет смысла. Мой стон жил сам по себе, срывался горячими рывками, как будто вырывался из самой глубины, откуда-то, куда раньше никто никогда даже не проникал. Я запрокинула голову, и на секунду мне показалось, что моё тело светится — настолько электрическим был каждый его толчок.

Эта его энергия… она просто накрыла меня, утопила, забрала кислород. Я не думала. Я не существовала отдельно от него. Стоило ему ускориться — и мой разум выключился, уступив место чему-то животному, чистому, честному, как голод.

Моя грудь начала ударяться о его торс в такт его движениям — так резко, что соски болезненно, сладко, увеличились и превратились в пики. Я не пыталась сдерживать стон, он рвался сам. Господи… неужели так бывает? Неужели люди могут чувствовать такое?

Он смотрел на меня так, будто видел меня изнутри. Его взгляд, горячий, не мигающий, был прикован к моей груди, к тому, как она вздрагивала при каждом движении. И вдруг его рука, до этого держащая меня за попку, скользнула вниз… туда, где мы соединялись. И началось это… это издевательство. Эта сладкая пытка, от которой моя душа готова была подписать контракт с дьяволом без чтения мелкого шрифта.

Он двигался сильнее, глубже, быстрее, а его пальцы вытворяли с моим клитором такое, что добавляли к этому какую-то непостижимую, точную, сводящую с ума ритмичность. И когда он надавил чуть сильнее, ровно в ту точку, которая стирает границы между жизнью и небом, я закричала так, что, кажется, весь вагон точно узнал, чем мы занимаемся.

Мне было плевать. Абсолютно. На ночь за окном, на соседей, на то, что я знаю этого мужчину меньше трёх часов. На всё.

Никогда в жизни меня не поднимали на такую высоту. Никогда.

Илья сделал ещё несколько резких, мощных движений — и вдруг издал звук, от которого по моей коже побежали мурашки. Это был не крик. Не стон. Это был рык. Тот самый, настоящий, как у льва, который только что взял свою львицу целиком, полностью, без остатка пометив её.

Я обмякла на его плече — как тряпичная кукла. Как будто меня выжали. А он обнял меня обеими руками и гладил мою спину… неуловимо, медленно, будто пытался нарисовать на мне свою подпись.

Я не знаю, сколько мы так сидели. Пять минут? Полчаса? Вечность?

Потом он осторожно отстранился, уложил меня на бок — так бережно, что я впервые за вечер вспомнила слово «нежность». Я наблюдала за ним, лишённая способности думать: просто глазами следила за каждым его движением.

Илья поднял столик — они, оказывается, поднимаются , — скинул два матраса с верхней полки, расправил их на полу, накрыл простынёй, надел наволочки на подушки. Делал всё уверенно, спокойно, будто это его поезд и это его женщина, и он сейчас делает ей место для сна.

Потом подошёл, наклонился и прошептал:

— У нас ещё часа четыре до Иваново. Тебе нужно отдохнуть.

И так мягко переложил меня на матрас, будто я была чем-то хрупким. Сам лёг рядом. Накрыл нас одним одеялом. Притянул меня за живот ближе к себе, к своей груди, и поцеловал в плечо.

Я выключилась моментально. Без мыслей. Без тревог. Как будто моё тело наконец поняло, что можно расслабиться — он рядом.

Ну что, читатель… на минутку заглянем в голову Ильи. Туда, где он делает вид, что всё контролирует, а на самом деле его накрывает не меньше, чем Марину.

Я просыпаюсь от тихого, осторожного стука в дверь. Странного — будто человек за ней и хочет потревожить, и стесняется одновременно.

Марину я чувствую первым делом — её тёплый вес на моём плече, её дыхание у меня на груди. Осторожно, медленно, чтобы не разбудить, вытаскиваю руку из-под её головы. Она тихо шевелится, что-то невнятно бормочет и снова замирает, как котёнок, которому поправили одеяло.

Я натягиваю штаны, майку, поправляю на ней одеяло, невольно задержавшись взглядом. Чёрт… она охуенно красивая во сне. Такая спокойная, тёплая, настоящая.

Отщёлкиваю замок и выскальзываю в коридор.

— Через полчаса Иваново, — сообщает проводница. Смотрит, морщится, будто подбирает слова. — И… вашу попутчицу тоже надо предупредить.

— Предупрежу, не волнуйтесь, — киваю.

Она бросает на меня взгляд «я всё понимаю, но промолчу». А я только верчу в голове мысль: как вообще объяснить себе, что эта девушка в моём купе — не сон?

Стою у окна и смотрю в тёмное вагонное стекло. Вижу своё отражение — помятое, лохматое, задумчивое. И думаю: как теперь сделать всё правильно? Не наломать дров?

Честно говоря, я сам себе до сих пор не верю, что в самом начале чуть не профукал девушку такого уровня. Ну правда — вел себя как идиот. Выставил её из «моего» купе… Мило, Илья. Браво.

Почему так снесло? Да потому что когда откинул майку и увидел её — меня будто током шибануло. Не фигурально — реально, прямо в мозг. И я начал творить чёрт знает что: спорил с ней, потом сцепился с Виталиком. Полнейший бред.