Они встретились взглядом всего на один миг.

Но этого мига оказалось достаточно, чтобы по спине Хан Ло пробежал холодок.

Он заставил себя сделать вдох. Ещё один.

Пальцы непроизвольно сильнее сжали ремень корзины.

Впереди его ждал последний рывок — и, возможно, первый шаг к свободе.

Но сейчас, под тяжёлым взглядом надзирателя, Хан Ло впервые за много лет поймал себя на пугающей мысли:

а не слишком ли много он уже поставил на эту игру?

Хан Ло наконец дошёл до места сдачи руды. Под навесом без стен, защищающим от солнца, уже собрались несколько рабов. Здесь всегда было многолюдно и шумно: кто-то ждал своей очереди, кто-то спорил о весе корзины, кто-то просто молча стоял, опустив взгляд.

У стола, за которым сидел ответственный за учёт руды — сухощавый мужчина с острым носом и вечно нахмуренным лбом, стояли двое надзирателей. Они лениво наблюдали за происходящим, но взгляд у них был цепкий, а руки не выпускали дубинок.

Рядом с ответственным, как всегда, находился старик-раб по имени Дун. Он знал в лицо почти каждого на острове, за что и получил редкую привилегию: освобождение от сдачи руды в обмен на помощь при приёме. Дун быстро и ловко сверял имена, иногда подсказывал ответственному, если тот путался в лицах.

— Едва успел, Хан Ло, — негромко заметил старик, когда герой подошёл к столу. — Скоро собрание начнётся.

— Разве не через два часа? — удивился Хан Ло, ставя корзину на весы.

— Старший хочет выступить с речью перед началом, — с хитрой улыбкой ответил Дун.

Хан Ло мысленно закатил глаза: «Опять он за своё». Старик понимающе подмигнул, будто читал мысли.

Надзиратели переглянулись и устало вздохнули — они тоже знали, что речь старшего обычно затягивается.

В этот момент где-то в глубине поселения раздался глухой удар колокола. Его звук прокатился по лагерю, заставив всех замолчать.

— Вот и сигнал, — сказал Дун. — У тебя двадцать минут, чтобы быть на площади. Не опоздай, а то знаешь, что бывает.

Ответственный быстро записал данные о руде Хан Ло, махнул рукой, отпуская его.

Хан Ло кивнул, поблагодарил старика и направился в сторону площади между бараками, где уже начинали собираться рабы. Впереди его ждал очередной день — и, возможно, новые перемены.

В ожидании начала собрания Хан Ло устроился в тени раскидистого дерева на краю площади. Он лениво наблюдал за суетой вокруг: кто-то, как и он, присел в тени, чтобы переждать жару, кто-то неторопливо брёл по направлению к площади, а кто-то спешил, торопясь найти товарищей из своей рабочей группы и поторопить их со сдачей руды.

Каждый раб был здесь по-своему несчастен: у каждого — своя история, свои страхи и надежды, свои потери. Всех их свела вместе прихоть судьбы и воля клана Железной Клятвы.

На лбу у каждого раба красовалась выжженная клеймом метка — красновато-чёрный символ, посыпанный особой смесью во время клеймения. Этот знак навсегда запечатывал их судьбу: он поглощал духовную энергию, а со временем отпечатывался даже на костях черепа.

Благодаря этой метке любой из клана Железной Клятвы, имея при себе особый нефрит, мог определить, есть ли поблизости заклеймённые и в каком направлении они находятся. Это делало побег почти невозможным.

Хан Ло и сам носил такую метку. Он провёл рукой по лбу, скрытому под растрёпанными волосами, ощущая под пальцами шершавую кожу. Символ напоминал о том, что свобода — пока лишь мечта.

Рядом присел молодой раб, устало вытирая лоб.

— Слышал, сегодня старший опять будет говорить о новых правилах? — спросил он, не глядя на Хан Ло.

— Слышал, — коротко ответил Хан Ло, не желая заводить разговор.

Но парень не унимался:

— Говорят, кого-то вчера поймали на попытке сбежать. Интересно, что с ним будет…

Хан Ло промолчал, лишь мельком взглянув на собеседника. Вопросы о наказаниях и побегах всегда витали в воздухе, но обсуждать их вслух было опасно. Даже в тени дерева, среди таких же рабов, нельзя было чувствовать себя в безопасности.

Колокол прозвучал вновь, на этот раз требовательно и громко. По площади прокатилась волна движения — рабы спешили занять места, чтобы не привлекать лишнего внимания надзирателей. Хан Ло поднялся, бросил последний взгляд на толпу и медленно направился к центру, где уже собирались остальные.

Вскоре группа надзирателей внесла на площадь деревянный подиум и водрузила его в самом центре. На подиум с лёгкой грацией взошёл юноша в ярком, богато украшенном наряде, не забыв помахать расписным веером. Это был тот самый «старший» — главный среди надзирателей на острове. Его звали Чжоу Лин.

Надзиратели на острове не задерживались надолго: их присылали с материковых владений клана, и каждые два месяца происходила смена дежурства. Вместе с новым старшим прибывала и его группа, а прежние возвращались обратно на материк.

Чжоу Лин получил свой статус не столько благодаря личным заслугам, сколько из-за близкого родства с одним из дьяконов клана. О его напыщенности ходили легенды: он обожал быть в центре внимания, и ему было совершенно неважно, кто на него смотрит — рабы, ученики клана, несущие службу надзирателей, или кто-то ещё.

Ради этого он устраивал частые собрания, толкал длинные витиеватые речи, вводил новые правила — а иногда тут же отменял их, не дождавшись даже окончания собрания. Впрочем, к концу дня он обычно забывал о собственных указах, и все уже давно смирились с этим.

Чжоу Лин с удовольствием оглядел собравшихся, щёлкнул веером и, улыбаясь, начал свою речь:

— Дорогие мои… — он сделал паузу, будто подбирая слово, — подопечные! Сегодня я вновь рад видеть ваши лица, пусть и не все они сияют радостью. Но это поправимо! Ведь я, Чжоу Лин, всегда заботился о вашем благополучии.

В толпе кто-то едва заметно фыркнул, но большинство рабов стояли с опущенными головами, привычно слушая напыщенные речи. Некоторые переглядывались, кто-то закатывал глаза, но никто не смел проявить недовольство открыто.

— Сегодня я объявляю о введении новых правил! — продолжал Чжоу Лин, с важным видом размахивая веером. — Во-первых, с этого дня все группы должны сдавать руду не позднее чем за десять минут до сигнала колокола. Во-вторых, запрещается обмениваться едой между бараками без разрешения надзирателя. И, наконец… — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием, — каждый раб обязан приветствовать меня лично, если я прохожу мимо!

В толпе пробежала едва заметная волна раздражения и усталости. Кто-то тихо вздохнул, кто-то опустил плечи ещё ниже. Все знали: эти правила могут быть отменены уже к вечеру, а могут и вовсе не применяться — Чжоу Лин редко вспоминал о собственных указах.

— И помните, — добавил он, щёлкнув веером, — я всегда слежу за порядком. Нарушителей ждёт наказание, а послушных — моя особая благосклонность!

Он улыбнулся, явно довольный собой, и сделал шаг назад, будто собираясь закончить выступление. Но, как и всегда, это был лишь очередной эффектный жест — речь Чжоу Лина только начиналась.

Он вновь щёлкнул веером и продолжил говорить, перескакивая с темы на тему: вспоминал о заслугах клана, рассказывал о своей «тяжёлой» службе на острове, делился историями из жизни на материке, вновь возвращался к правилам, которые тут же путал и менял местами. Иногда он задавал вопросы толпе, не ожидая ответа, иногда обращался к надзирателям, требуя подтверждения своих слов.

Время тянулось мучительно медленно. Рабы стояли, опустив головы: кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то украдкой зевал, а кто-то просто отключался, глядя в одну точку. Даже надзиратели выглядели утомлёнными — один из них едва заметно подавил зевок, другой украдкой посмотрел на солнце, прикидывая, сколько ещё осталось терпеть.

Прошёл почти час, прежде чем Чжоу Лин, наконец, сделал последний широкий взмах веером и с улыбкой объявил:

— На этом основная часть собрания окончена! Не забывайте о новых правилах и, конечно же, о моей заботе! — он сделал паузу, оглядывая толпу.