Он встал, прошёлся по пещере, останавливаясь у полок с травами и мелкими инструментами, и вдруг взгляд его упал на блюдце с чернилами каракатицы. Чернила были густыми, почти чёрными, с синеватым отливом.

Он вспомнил, как рабы, возвращаясь с берега, иногда приходили в лагерь с пятнами на руках и одежде. Солёная вода разъедала кожу, чернила въедались так, что потом неделями не отходили. Стоило кому нибудь показаться с перепачканным лицом, как вокруг сразу находились охотники до шуток.

— Гляди ка, морской дух его поцеловал, — ржали у костров.

— Не дух, а каракатица, — поправлял кто нибудь. — Просто он был не против.

Даже у тех, кто еле дотащил корзину руды, находились силы для насмешек. Все знали, что это следы каракатицы, и невольно посмеивались над «неудачником» — тем, кому досталось чуть больше унижения, чем остальным.

Если он измажет одежду и лицо чернилами, а потом пройдётся так по лагерю, никто не пропустит такой случай. В бараках его будут обсуждать до ночи: один прибавит деталей, другой поклянётся, что видел, как он оступился и едва не грохнулся в воду.

А если под обвалом найдут обрывки ткани с такими же пятнами, у надзирателей и рабов не возникнет сомнений, кому они принадлежали. Даже запах чернил был специфическим, морским, с резкой глухой нотой — его невозможно спутать ни с чем другим.

Вторая деталь — как убедить всех, что он был или должен был быть в районе обвала. Без этого всё не будет выглядеть достаточно убедительно, и вероятность, что его объявят в розыск, остаётся слишком велика. Хан Ло задумчиво водил пальцем по каменному столу, вспоминая, как в прошлые разы после обвалов именно старик Дун составлял списки и сверял, кто отсутствует. Значит, нужно убедить именно его.

Он представил, как утром, в день операции, принесёт две корзины для сдачи руды. Попробует убедить старика Дуна принять сдачу за сегодня и за завтра, объяснив, что его участок почти истощён, и он собирается исследовать новые туннели у центрального кратера вулкана. Пусть даже Дун откажет — главное, чтобы он услышал причину и запомнил её. Если что то случится, именно Дун первым скажет надзирателям, где искать Хан Ло.

Хан Ло ещё раз оглядел своё убежище, мысленно представляя, как будет выглядеть его последний день в лагере. Он представил, как будет идти по лагерю с измазанным чернилами лицом, как кто то из рабов обязательно пошутит или покрутит пальцем у виска, а кто то просто запомнит этот странный случай. Он представил, как старик Дун, ворча и качая головой, примет у него корзины и, возможно, даже пожелает удачи в поисках новой жилы.

Теперь, когда детали начали складываться в единую картину, Хан Ло почувствовал, что его план становится всё более реальным. В груди зажглась искра надежды — впервые за долгое время он был близок к настоящей свободе.

Хан Ло ещё раз пробежал взглядом по своим записям, мысленно выстраивая каждый шаг предстоящей операции. Всё выглядело логично, но где то в глубине души шевелилось беспокойство: неужели он действительно учёл всё? За стенами пещеры раздался отдалённый раскат грома — и Хан Ло понял, что обратного пути уже нет.

«Я готов. Или, по крайней мере, должен быть готов…» — подумал он, чувствуя, как тревога и решимость сплетаются в тугой узел где то под сердцем.

Вечер опустился на лагерь тяжёлым, влажным покрывалом. Сезон дождей только начинался, но сырость уже пробирала до костей, а небо, затянутое низкими облаками, казалось давящим и беспросветным. В воздухе стоял запах мокрой земли, прелых листьев и дыма от костров, на которых надзиратели готовили скудную похлёбку для рабов.

Хан Ло, накинув на плечи ветхую накидку, вышел из своей пещеры и направился к лагерю. По тропинке текли мутные ручьи, под ногами хлюпала грязь. В лагере царила привычная суета: кто-то спешил занять место в очереди за едой, кто-то спорил из-за пайка, кто-то молча ждал, кутаясь в тряпьё. Надзиратели лениво наблюдали за рабами, изредка окрикивая зазевавшихся.

Хан Ло занял место в хвосте очереди, стараясь не привлекать внимания. Он наблюдал за окружающими, отмечая, как сезон дождей меняет настроение лагеря: люди становились раздражённее, чаще ссорились, а надзиратели — подозрительнее и злее.

Вдруг рядом с ним оказался Ли Чжэнь. Он появился неожиданно, как это часто бывало: будто вырос из тени, легко ступая по размокшей земле. На Ли Чжэне была короткая куртка из грубой мешковины с закатанными рукавами, а на шее болталась самодельная верёвочная подвеска с крошечным куском янтаря — редкая безделушка, которую он когда-то выменял у старика Дуна. Его каштановые волосы намокли от дождя, а на щеке темнел свежий синяк. В этот раз Ли Чжэнь не жевал травинку, а держал в руках деревянную ложку, которой задумчиво постукивал по ладони.

— Снова один, Хан Ло? — негромко спросил он, склонившись ближе, чтобы не привлекать внимания надзирателей. — Всё не хочешь к нам присоединиться? Вдвоём, знаешь ли, и паёк достать проще, и спину прикрыть.

Хан Ло, как и прежде, тактично отказался, вежливо кивнув:

— Спасибо, Ли Чжэнь. Мне привычнее одному.

— Ну, как знаешь, — усмехнулся Ли Чжэнь, но в его взгляде мелькнула тень понимания. Он на мгновение замолчал, глядя на мутные лужи под ногами, а потом заговорил тише, почти шёпотом: — Слушай, а ты когда-нибудь думал, что будет, если вдруг выбраться отсюда? Вот прямо взять и исчезнуть. Не просто сбежать, а… жить по настоящему. Не как здесь, не как на материке, а где-нибудь, где никто не знает, кто ты.

Хан Ло удивился — обычно Ли Чжэнь не заводил таких разговоров. Он посмотрел на парня внимательнее: в его глазах, несмотря на привычную насмешку, мелькала настоящая тоска.

— Ты мечтаешь о свободе? — тихо спросил Хан Ло.

Ли Чжэнь пожал плечами, отводя взгляд:

— А кто тут не мечтает? Только вот… Одно дело — мечтать, другое — решиться. Я вот думаю: если бы был шанс, рискнул бы? Или остался бы здесь, где всё знакомо, даже если это дно?

Он замолчал, глядя куда-то в темноту за лагерем. Внутри у Хан Ло шевельнулась тревога. Он с удивлением осознал, что в нём поселились сомнения: он уже не был тем человеком, что прежде, и не мог с уверенностью сказать, на что решился бы теперь.

— А ты? — вдруг спросил Ли Чжэнь, снова взглянув на него. — Если бы был шанс, ты бы ушёл?

Хан Ло не сразу нашёлся с ответом. Он вспомнил все свои приготовления, страхи, внутренние перемены. Вспомнил, как с каждым днём становился всё более осторожным, жёстким, чужим самому себе.

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, да. Но иногда мне кажется, что с каждым днём я всё дальше от того, кем был раньше.

Ли Чжэнь усмехнулся, но на этот раз без насмешки:

— Главное — не забыть, зачем живёшь. Даже если всё вокруг пытается тебя сломать.

Очередь сдвинулась, и разговор оборвался. Но слова Ли Чжэня ещё долго звучали в голове Хан Ло, заставляя его задуматься о себе, о прошлом и о цене свободы.

Когда очередь наконец дошла до раздачи, Хан Ло получил свой скудный паёк — миску жидкой похлёбки и кусок чёрствого хлеба. Он отошёл в сторону и устроился под навесом из старых досок, чтобы не мокнуть под усиливающимся дождём. Капли барабанили по крыше, в воздухе стоял запах сырости и дыма, а где-то вдалеке глухо гремел гром.

В лагере становилось всё мрачнее. Дождь превращал землю в вязкую жижу, костры едва тлели, а рабы, наскоро поев, спешили укрыться в своих навесах, шалашах и пещерах. Надзиратели, раздражённые непогодой, срывались на крик чаще обычного, и в их взглядах читались усталость и злость. В такие вечера даже самые отчаянные не решались лишний раз высовываться наружу.

Хан Ло ел медленно, наблюдая за окружающими. Он видел, как Ли Чжэнь присоединился к своей небольшой компании — те делили хлеб, шутили, старались не думать о завтрашнем дне. В какой-то момент Ли Чжэнь поймал его взгляд и, чуть улыбнувшись, кивнул ему, словно подтверждая: разговор был не случайным.