Он свернул в более тихий переулок, где камень под ногами был сухим, а стены домов — почти без вывесок. Тут люди ходили реже, разговаривали тише. У одной стены группа мужчин обсуждала что то, опираясь спинами о тёплый камень.

— Говорю тебе, сегодня последний раз бьют, — говорил один. — Потом полмесяца тишина.

— А что, уже добрали всех? — усмехнулся другой. — Или сверху решили, что им не нужны такие, как ты?

— Смейся, смейся, — буркнул первый. — Я в прошлый раз не успел. Дядя у меня деньги занимал, пока собрали. Теперь, если ещё полмесяца ждать, — либо он горло перережет, либо цены поднимут. Лучше уж сегодня.

— В Мглистый Лотос? — спросил третий.

— А куда ж ещё, — отозвался первый. — В Травяной двор ближе всего. Остальные либо уже набрали, либо с нас плату вдвое дерут. Мглистому Лотосу отдали сегодня последний день, чтобы с городом не ругаться. Потом — ждут, пока те, кого взяли, хотя бы до ворот доползут.

Смех, ругань, отголоски споров. Но главное он уже услышал.

Последний день донабора.

Если он сейчас отойдёт в сторону, можно будет ждать — полмесяца? Больше? Всё это время тратить деньги на трактир, на еду, на настои, которые всего лишь поддерживают его в рабочем состоянии, но не двигают вперёд. И всё это — ради того, чтобы в следующий смотр встать в тот же ряд, только с ещё более изношенным телом и худшим кошельком.

Он вышел на более широкую улицу. Вверху, над крышами, уже виднелся верх рыночной башни. Оттуда опять донёсся глухой удар барабана. Раз. Пауза. Два. Пауза. Потом три быстрых, почти сливающихся.

— Зовут, — пробормотала проходившая мимо женщина, ускоряя шаг. — Смотр.

Он остановился.

Клятвы, иерархии, горящие секты — всё это стояло у него перед глазами достаточно отчётливо, чтобы не относиться к слову «вступление» как к красивой сказке. Он знал, что где то наверху любой иерархии решения принимают те, кто умеет использовать чужие жизни как камни на дороге. Знал, что клятва, данная наивно и с закрытыми глазами, может однажды выдернуть тебя вперёд на смерть так же легко, как когда то вытащила учеников его прежней секты.

Но он так же знал и другое.

Вниз по цепочке ресурсов и знаний в таком мире почти ничего не падает случайно. Настоящие техники культивации не валяются на прилавках среди дешёвых брошюр, а настоящие духовные травы не лежат рядом с луком и картошкой на базаре. Между ним и тем, что ему было нужно, стояли ворота. И те, кто эти ворота открывал — или закрывал.

Секта Мглистого Лотоса была только одной из четырёх, но именно её знак он видел в этом городе чаще всего: на вывеске Травяного двора, на рукавах тех, кто уверенно ходил между складов, в словах простых людей, которые, ругаясь, всё равно говорили о её решениях, как о погоде.

Он не рассчитывал найти чудесный обходной путь. В глубине души он с самого начала понимал, что рано или поздно придётся встать под чьими то воротами — хотя бы для того, чтобы снять с них мерки.

Но это «рано или поздно» всегда казалось отложенным. После того как он освоится в городе, найдёт тихую работу, наладит запасы, может быть, выудит где то хотя бы обрывок техники, чтобы не входить в секту совсем вслепую.

Город показал ему другое: тихой работы, ведущей к ресурсу, здесь не существует. Либо ты сортируешь обычную траву и остаёшься на уровне лекарских отваров, либо входишь на ступень, где трава перестаёт быть только пищей и лечением.

Он отошёл в сторону, к стене, и на мгновение прижался спиной к тёплому камню. Люди шли мимо, не замечая его.

«Клятвы, — спокойно перебирал он. — Ни один уважающий себя сильный мастер не станет расходовать серьёзные посредники на самых низкоуровневых. Ни в верхнем мире, ни здесь. Они слишком дороги. Внешних учеников, низовых работников чаще всего держат на коротком поводке через бытовые вещи: жилище, пайки, доступ к техникам. Формальные бумаги есть, но они больше для порядка. Настоящие корни клятв пускают в тех, кто уже поднялся выше».

Здесь, в нижнем мире, всё могло быть мягче. Местные секты могли быть беднее, осторожнее, щадить ресурсы. Могли ограничиваться клятвами на бумаге, которые для него были не более чем удобным способом собрать информацию о человеке, а не инструментом настоящего контроля.

«Ждать полмесяца — всё равно что признаться, что я боюсь своих старых знаний больше, чем новых условий, — подумал он. — Идти сегодня — значит хотя бы попробовать использовать то, что знаю, вместо того чтобы снова закрывать глаза».

Он не обманывал себя насчёт риска. Но между тем, чтобы рискнуть сознательно, с пониманием цены, и тем, чтобы позволить себя обвести вокруг пальца, как когда то многих его товарищей, лежала большая разница.

Удар барабана сверху отдался в груди глухо.

Внизу у башни уже собирались ряды. Молодые лица, не всегда молодые тела. Кто то стоял в лучшей куртке, выглаженной до последней складки, кто то — в той же одежде, в которой таскал тюки на пристани. Общим было только одно: они пришли платить за возможность подняться выше. Монетой, временем, собой.

«Клятвы, техники, чужая воля… — спокойно подвёл он черту. — От всего этого не убежать, если хочешь снова подняться. Разница только в том, с какими глазами в это входить».

Он оттолкнулся от стены и пошёл к башне.

У подножия уже стояли два стола. На одном лежали аккуратные дощечки таблички, на другом — точками света мерцали монеты. За столами сидели двое молодых людей в серо зелёных робах, похожих на ту, что он видел у управляющего Травяного двора, только без вышитых листьев на вороте.

— Следующий, — проговорил один, даже не поднимая глаз.

Перед ним стоял парень с заряженным взглядом и смятыми в кулаке медными пластинками. Он аккуратно выложил их на стол, получил в обмен тонкую табличку с выжженным символом Мглистого Лотоса и отошёл, почти прижимая её к груди.

— Следующий.

Очередь двигалась ровно. Кто то пересчитывал монету до последнего чейна, кто то бросал серебряный лотос одним движением, не моргнув. Взрослые, что стояли чуть поодаль, смотрели молча. Иногда — с надеждой. Иногда — с усталостью.

Хан Ло встал в конец ряда, не привлекая к себе внимания. Когда очередь продвинулась и он оказался перед столом, писарь наконец поднял на него глаза.

— Плата, — коротко сказал он. — И имя.

Хан Ло достал из мешочка заранее приготовленную сумму — серебряный лотос, разменянный на нужное количество медных листьев, — и выложил ровно столько, сколько слышал в разговорах накануне. Взгляд писаря на миг задержался на монетах — не из жадности, а в привычном движении: «всё ли верно».

— Имя? — повторил он.

— Хан Ло, — спокойно ответил он.

Кисть, зажатая в другой руке писаря, чуть дрогнула, оставляя на дощечке ещё один знак. Через мгновение тонкая табличка с простым символом Мглистого Лотоса оказалась у него в ладони.

— Встанешь во второй ряд слева, — равнодушно сказал писарь. — Когда выйдут люди сверху, не высовывайся. Смотри вперёд и слушай, что скажут. Остальное — не твоё дело.

— Понял, — ответил Хан Ло.

Он отошёл, становясь в указанное место. Рядом стояли ещё пятеро. У кого то руки дрожали, у кого то взгляд был стеклянным, кто то шептал себе под нос заученные слова, словно молитву. Один, совсем пацан, бросил на него быстрый взгляд и попытался выдавить из себя что то вроде улыбки.

— Ну и зачем тебе это в последний день? — пробормотал кто то из заднего ряда. — Не мог раньше прийти?

Хан Ло не обернулся.

«Потому что раньше я ещё надеялся, что здесь есть путь сбоку, — спокойно ответил он себе. — Теперь знаю, что его нет».

Он сжал табличку чуть крепче, ощущая под пальцами шершавость выжженного лотоса, и позволил себе одну короткую мысль, ровную и твёрдую, как камень под ногами:

«В этот раз я вхожу сам. И выйду тогда, когда решу, а не когда кто то отдаст приказ».

Барабан стих.

Площадь перед рыночной башней на миг словно задержала дыхание. Шёпоты оборвались, кто то неловко переступил с ноги на ногу, кто то всё ещё пытался успокоить дыхание после испытаний, но уже молча.