Внизу, у подножия башни, тяжело скрипнула створка. Дверь распахнулась, и из тёмного проёма вышла небольшая группа людей.

Их было немного — пятеро. Но даже с расстояния было ясно: это не городская стража и не простые ремесленники. На каждом — роба из плотной серо зелёной ткани, на левом рукаве и у воротника — вышитый тёмный лотос, по краям обведённый тонкими, почти дымчатыми завитками.

Впереди шёл мужчина средних лет с прямой осанкой и спокойной, отточенной походкой. Лицо — сухое, без морщин, жалости и без глупой самоуверенности. За ним — трое учеников постарше; ещё один шёл чуть сзади, с дощечкой и кистью в руках.

Толпа инстинктивно расступилась, оставляя перед ними чистую полосу.

— Тишина, — негромко, но твёрдо сказал старший.

Гул схлынул почти сразу, остались только отдельные всхлипы да кашель тех, кто не успел полностью отдышаться.

— Сегодня, — продолжил он, — последний день нынешнего набора в Секту Мглистого Лотоса от порта.

Он не повышал голос, но каждое слово звучало отчётливо.

— Вы заплатили за право испытать свою удачу. Взамен получите три проверки, — он чуть повернул голову, будто прикидывая на глаз количество лиц. — Сначала — тело. Потом — ваши глаза и нос. Наконец — то, как вы откликаетесь на дыхание мира.

«Тело» все уже успели прочувствовать на себе.

Перед тем как люди в одеждах Мглистого Лотоса появились, претендентов уже ганяли по площади: заставляли держать каменные глыбы на вытянутых руках, сидеть в полуприседе, пока ноги не начинали дрожать, бегать короткие круги по камню, поднимая колени выше, чем хотелось. Кто падал раньше команды — тех выводили в сторону. Деньги им никто не возвращал.

Хан Ло всё ещё чувствовал, как ноют плечи и бёдра. Камни были не самыми тяжёлыми из тех, что ему когда то доводилось поднимать, но тогда у него было другое тело и другие годы за спиной. Сейчас каждый вдох жёг грудь, в руках оставалась мелкая дрожь — не от страха, от усталости.

Он не пытался показать больше, чем мог. Просто стоял, пока взгляд проверяющего не прошёл по ряду и не прозвучало короткое:

— Те, кто опустил камень раньше моей команды, — выйдите вперёд.

Он стоял. На секунду ему показалось, что колени вот вот предадут, но привычка цепляться за грань помогла. Он досчитал до условной «десятки» в голове, успел услышать команду и только тогда осторожно опустил тяжесть.

Сейчас, глядя на людей в серо зелёных одеждах, он молча признавал: результат был плохим. Он прошёл по самому краю. Если бы не те годы, когда приходилось терпеть боль дольше, чем казалось возможным, — не удержался бы.

— Те, кто удержался до конца, остаются, — сухо произнёс старший. — Остальные… — он не стал договаривать. — Вы уже заплатили за урок. На этом для вас всё.

Несколько человек, побледнев, с опущенными головами вышли из строя и медленно побрели в сторону. Кто то из них тихо ругался, кто то сжимал кулаки так, что костяшки белели. Горожане, столпившиеся по краям площади, смотрели на них с жалостью и облегчением — «это не мы».

— Теперь — ваши глаза, — сказал один из учеников, тот, что держал дощечку. — И нос.

Он щёлкнул пальцами, и двое помощников вынесли к центру площади длинные столы. На них уже были разложены связки трав, корешки, кусочки коры и высушенные ломтики чего то, что с виду мало отличалось от обычной сорной зелени.

— Подходите по одному, — распорядился старший. — Вам покажут несколько образцов. Скажете, что это и годится ли в дело.

К ряду, где стоял Хан Ло, подошёл один из помощников — мужчина лет тридцати с внимательными глазами. Он взял со стола три пучка.

Первый — тонкие, светло зелёные стебельки с мелкими листьями. Второй — ломкий, тусклый корень. Третий — почти чёрная листовая пластинка с лёгким глянцем.

— Этот? — помощник слегка встряхнул первый пучок.

— Лекарственная, — без колебаний ответил Хан Ло, взяв в пальцы край и чуть потерев. — Если правильно высушена — хороша от жара и головной боли. Этот пучок… — он поднёс его к носу, вдохнул, — собран вовремя. Лист мягкий, не ломкий. Жилы не почернели. Можно в отвар.

Помощник кивнул и поднял второй.

— А этот?

— Пересушенный корень, — сказал Хан Ло. — Снаружи ещё держится, но внутри пусто. — Он аккуратно сломал небольшой кусочек, показал серую, почти пыльную сердцевину. — В отваре даст только муть.

Третий.

Он даже не стал брать его в руки — только склонился ближе, прищурившись.

— Яд, — произнёс он. — В малых дозах можно использовать как болеутоляющее, но не для простых людей. Лист блестит, прожилки светятся, край идёт лёгкой волной — это не спутать.

Помощник пристально посмотрел на него, уголок рта чуть дрогнул.

— Откуда знаешь? — спросил он негромко.

— Работал с зеленью, — так же спокойно ответил Хан Ло. — Долго.

Помощник перевёл взгляд на старшего, тот едва заметно кивнул. Кисть на дощечке оставила короткий, но отчётливый знак.

Дальше он видел лишь краем глаза, как другие спотыкаются на самых простых вопросах. Кто то принимал плесневелый корень за годный, кто то не узнавал откровенно ядовитую траву, кто то, наоборот, пытался выдать простую сорную зелень за редкое лекарство.

— Хорошие глаза, — равнодушно бросил помощник, отходя от него к следующему. — Годится.

Хан Ло только кивнул.

Он не делал из своих ответов тайны и не пытался прикидываться хуже, чем есть. В отличие от силы или чувствительности к энергии, знание трав было тем, что он мог позволить себе показать. Секта всё равно узнала бы об этом за пару дней, как только дала бы ему в руки настоящую работу.

— Теперь — вы и нефрит, — сказал другой ученик, тот, что до этого молча стоял позади старшего.

Кандидатов по одному начали заводить в узкий проход за башней. Там, между стеной и деревянной перегородкой, был устроен маленький коридор с несколькими нишами, отгороженными одна от другой полотнищами плотной ткани.

— Встань внутрь, — коротко скомандовал сопровождающий Хан Ло, отдёргивая занавес. — Закрой за собой.

В нише было тесно: три шага в длину, два — в ширину. В стену был вделан деревянный крючок, на котором висел небольшой нефритовый кулон на верёвочке.

— Возьми в ладонь, — сказал ученик из за шторы. — Закрой глаза. Подержи. Потом скажешь, что почувствовал.

Кулон был холодным и гладким. Хан Ло зажал его между ладонями, закрывая пальцами, будто защищая от ветра.

Ничего.

Ни тепла, ни покалывания, ни тяжести. Только твёрдый камень в руках.

Он стоял, считая удары сердца — не для ритуала, для себя. Раз, два, три… Пауза. Ничего не менялось.

«Логично, — без особых эмоций отметил он. — Если столько лет был отрезан от этого, по щелчку ничего не вернётся».

— Ну? — нетерпеливый голос из за шторы. — Что было?

Он на мгновение задержал дыхание, подбирая слова. Надо было говорить так, как говорят те, кто чувствует хоть что то. Не слишком ярко, но и не «пусто».

— Сначала просто холод и гладкий камень, — сказал он. — Потом… — он специально сделал небольшую паузу, — будто стало чуть теплее в пальцах. Тяжесть появилась. Как если бы камень… — он усмехнулся краем губ, хотя собеседник не мог этого видеть, — чуть ожил.

Снаружи тихо хмыкнули.

— Ладно. Выходи.

Он повесил кулон обратно на крючок, отдёрнул ткань и шагнул в общий коридор. Другой кандидат уже ждал своей очереди, нервно переступая с ноги на ногу.

Никто особо не смотрел на него. Для сопровождающего это была просто ещё одна галочка в строке: «чуть чувствует».

Третий этап проходил уже не за занавесками.

В том же дворе, где до этого они удерживали тяжести, теперь в центре стояла каменная платформа, а на массивном постаменте возвышался кристаллический шар размером с детскую голову. При дневном свете внутри него едва заметно играли тусклые прожилки.

— Снимайте обувь, — распорядился тот же ученик, что руководил испытанием с нефритом. — По одному — на платформу. Руки — на кристалл. Смотрим и записываем.