Он хотел закричать, но не мог — не было ни тела, ни голоса. Только желание жить, только жгучая боль утраты и надежда.

Тьма сомкнулась окончательно.

Где-то далеко, в глубине этой тьмы, раздался едва уловимый детский плач.

Резко вдохнув, Хан Ло рывком приподнялся, словно вынырнул из глубины ледяной воды. Воздух рванулся в лёгкие, грудь пронзила тупая боль, но тело на этот раз не ответило ни слабостью, ни судорогами.

Он замер, вслушиваясь в себя. Пальцы не дрожат. Челюсть не сводит. Сердце бьётся ровно.

Жив.

Он жадно втянул воздух ещё раз, ощущая свежесть и лёгкую горечь трав, прелую сырость камня и тонкий запах золы — от ночного костерка у входа.

Сквозь трещину в потолке пещеры пробивались солнечные лучи. В их золотом свете на тёплом камне неподалёку грелась ящерица. Её чешуя отливала зелёным и бронзовым, а глаза лениво следили за каждым его движением.

Хан Ло огляделся, отмечая детали, которые ночь скрыла от взгляда: тонкие нити паутины в углу, крошечные ростки между камнями, пыль, ровным слоем осевшую на полках.

Всё казалось удивительно чётким, настоящим, будто он смотрел на этот мир впервые.

— Ну что, друг, снова встретились, — негромко произнёс он, обращаясь к ящерице, хотя на самом деле говорил это для себя. — Я уже сотни раз проживал эти воспоминания… а каждый раз всё будто в первый.

Слова застряли в горле.

Мир культиваторов жесток. Эту истину он усвоил давно — слишком дорогой ценой.

Он ясно помнил взгляд Ши Фэна в тот момент, когда всё рухнуло. Понимал его мотивы. Но причины, по которым остальные выбрали предательство, оставались тёмным провалом в памяти.

Что подтолкнуло их перейти на сторону врага? Как Ши Фэн сумел переманить их?

Когда нибудь он получит ответы на эти вопросы. И тогда каждому воздастся.

Но это — потом. Сейчас пора возвращаться к настоящему.

Ему повезло: он возродился в теле человека, а не зверя. Только вот удача оказалась с ядовитым жалом.

Путь к бессмертию — бесконечная череда ступеней. С каждой новой ступенью человек усиливает тело и дух, продлевает жизнь, меняет сам способ, которым чувствует мир.

Слух обостряется до шёпота ветра в листве в миле от него. Взгляд различает пылинки в солнечном луче и крохотные трещины в клинке. Душа учится ощущать течения духовной энергии, запах угрозы и предвкушения битвы.

Но чем выше ты взбираешься, тем больше мир обрушивает на тебя ощущений и знаний. То, что обычный смертный не осилил бы за всю жизнь, высокоранговый культиватор прожигает за пару вдохов.

Что же произойдёт с разумом смертного, если в одно мгновение на него рухнут все эти знания и опыт?

Именно это и случилось с Хан Ло.

Первые три–четыре года новой жизни прошли для него словно в тумане. Сознание всплывало на краткие секунды — и снова тону́ло в потоке чужих, своих, спутанных воспоминаний.

Иногда ему удавалось вырваться из пучины чуть дольше, но в итоге его всё равно утягивало обратно.

Единственное, что удержалось в памяти за эти годы, — размытые лица, склоняющиеся над ним, запах лекарственных трав и одно слово, звучащее снова и снова:

— Больной.

Приобрёл ли он этот статус при рождении или позже, значения не имело. Сейчас он был рабом клана Железной Клятвы.

Когда тело окрепло настолько, что он мог хотя бы сидеть и ходить, его отправили на остров клана — небольшой клочок земли недалеко от материковых владений.

Сюда свозили тех, кому не находилось места на настоящих рудниках: старых и немощных, больных, калек. Всех, кто уже не мог полноценно работать, но ещё был способен дышать и таскать корзины.

Клан не собирался отпускать их на волю. Зато здесь жизнь отличалась от материка.

Рабов почти не ограничивали в передвижении, надзиратели появлялись редко. Главное — выполнять дневную норму.

Сдаёшь руду — получаешь относительную свободу и видимость спокойствия.

Со временем Хан Ло научился обуздывать боль и приступы судорог, которые накатывали при каждом слишком глубоком погружении в воспоминания прошлой жизни.

Он понял: главное — не уходить в прошлое надолго. Стоит задержаться там чуть больше обычного — тело бунтует, разум тонет в мучительных видениях.

А потом он заметил кое что ещё.

Загадочная духовная энергия, что перенесла его сознание в это тело, не была неподвижным монолитом. Её можно было рассеивать — не сразу, не целиком, а по крохотным кускам.

Каждый раз, когда он делал это, вместе с частью энергии исчезали и связанные с ней воспоминания.

Не мгновенно.

Какое то время его смертный мозг ещё цеплялся за обрывки того, что был способен осознать и сохранить. Но дни шли, недели тянулись, и обрывки бледнели, расплывались, превращаясь в смутные тени.

Он знал: пока эта чуждая энергия жива внутри, путь к культивации для него закрыт.

Чтобы снова ступить на дорогу бессмертия, нужно избавиться от неё до последней капли.

Но развеять энергию — означало забыть, кем он был. Отказаться от своих воспоминаний, своей личности, от того, что делало его им самим.

Умереть, не умирая.

С этим Хан Ло не мог смириться.

Он нашёл единственный компромисс: записывать всё, что ещё помнил, в книги и свитки.

Пусть потом он не вспомнит всего до последней черты, хотя бы часть знаний и опыта останется на бумаге.

Когда нибудь он вернётся к этим записям и заполнит хотя бы часть зияющих пустот.

Это был его единственный способ сохранить себя — и не потерять надежду.

Резкий крик птицы, гнездившейся где то возле трещины в своде, вырвал Хан Ло из раздумий.

Он встряхнулся, отгоняя остатки прошлого, и подошёл к глиняному кувшину с водой. Осторожно подняв его, понёс к более освещённой части пещеры — к большому плоскому камню.

В центре камня была выдолблена неглубокая полусфера, похожая на блюдце.

По цвету отполированного дна и разбросанным рядом раковинам моллюсков можно было догадаться: когда то им шлифовали камень, пока тот не стал глянцевым, почти серебристым.

Хан Ло налил воду в углубление. Зеркальная поверхность дрогнула, на миг исказив его черты, а потом успокоилась.

С поверхности воды на него смотрел юноша.

Тёмно рыжие, с красноватым отливом волосы торчали в разные стороны, словно их неделями не расчёсывали. Большую часть округлого лица покрывали веснушки, уши заметно торчали в стороны, придавая облику простоватую наивность.

Но внимательный взгляд легко увидел бы подвох: часть веснушек была словно стёрта и нанесена вновь, одно ухо казалось чуть менее симметричным, у виска сквозь краску пробивались тёмные корни — настоящий цвет волос был иным.

Округлость лица тоже обманывала: это была игра света и тщательно наложенных теней у скул и нижней челюсти.

Хан Ло не отрывал взгляда от отражения.

— Пора привести поддельную внешность в порядок, — тихо сказал он, как бы продолжая разговор с ящерицей. — Не хватало, чтобы кто нибудь заметил лишнее.

Он осторожно провёл пальцами по щекам и вискам, проверяя, не смылась ли краска, не поползли ли тени. Мысль о том, что кто то может разглядеть настоящего Хан Ло под маской рыжего простака, неприятно кольнула.

Сегодня придётся обновить маскировку.

С помощью воска, чернил каракатицы и самодельных красителей он довольно быстро вернул лицо к привычной чужой внешности.

Руки двигались уверенно — за десять лет он довёл это искусство до автоматизма. Несколько точных мазков, лёгкое касание к уху, пара нарочито неаккуратных веснушек — и из воды вновь смотрел рыжий раб с простоватым лицом.

— Всё же я не собираюсь всю жизнь оставаться рабом, — негромко бросил он, словно делясь тайной с самой пещерой.

Мельком скользнув взглядом по полкам с книгами и свитками, Хан Ло добавил:

— Скоро я закончу приготовления, приведу план в исполнение… и покину этот чёртов остров. И земли клана Железной Клятвы тоже.

Вот уже почти десять лет он жил здесь.