Постепенная смена внешности была лишь одной из первых мер при подготовке к побегу — и далеко не самой сложной.

Он подошёл к полкам и вынул один из свитков. Затем сел за грубый каменный стол, отложив в сторону потрёпанный дневник — туда он кратко заносил мысли, ощущения и обрывки памяти после каждого рассеивания чуждой энергии.

На развёрнутых страницах старого свитка его почерк казался ему чужим.

Слова были знакомы, но смысл ускользал, будто кто то вытащил из них душу.

Он перечитал несколько строк. Ещё раз. Третий.

Некоторые выражения отзывались смутным эхом, но не вызывали никаких чувств.

Он пытался вспомнить, что переживал, когда выводил эти слова, — но в памяти зияла лишь аккуратная, чистая пустота.

«Я помню, что это было важно… но почему?» — мелькнула мысль.

Он провёл ладонью по выцветшим строкам — пальцы дрогнули, будто он и впрямь надеялся нащупать там себя прежнего.

«Чтобы обрести свободу, я должен стереть самого себя. Победа ли это… или ещё одна форма смерти?»

Мысль ударила так остро, что ему на миг захотелось смять свиток, бросить в огонь, развеять энергию и закончить всё разом. Перестать дёргаться между прошлым и настоящим, между тем, кем он был, и тем, кем его считают здесь.

Но вместо этого он лишь крепче сжал бумагу.

Руки побелели на костяшках.

У него не было роскоши выбора.

Либо он рассеет энергию и забудет, кем был, — либо так и умрёт рабом, цепляясь за мёртвое прошлое.

Хан Ло медленно свернул свиток и вернул его на место.

Потом поднял стоявшую в углу корзину, до краёв наполненную рудой с багровыми прожилками, и направился к дальнему концу пещеры — туда, где много лет назад обвалился туннель.

В стене оставался узкий лаз, через который можно было выбраться наружу. Хан Ло привычно проверил, не цепляется ли корзина за выступы, пригнулся и, медленно протискиваясь, пополз к выходу.

На самом краю утёса росло высокое дерево с мощными корнями, спрятанными в густых кустах. Именно в этих зарослях и скрывался вход в его убежище — надёжно укрытый от посторонних глаз проход в пещеру.

Убедившись, что поблизости никого нет, Хан Ло осторожно выбрался наружу с корзиной в руках.

Перед ним раскинулся знакомый вид: леса, опутанные лианами, волны холмов и отвесных утёсов, а вдали — серебристая кромка воды, где океан омывал остров. В самом центре высилась чёрная вулканическая гора.

Единственный вход в пещеру был спрятан под корнями дерева, а крупная трещина в своде, через которую пробивался свет, выходила на крутой склон утёса.

Её не было видно ни с самого утёса, ни снизу, ни издалека. Идеальное убежище для того, кто не хочет быть найден.

Водрузив корзину на спину, Хан Ло уверенным шагом направился в сторону поселения рабов.

Весь остров был изрешечён туннелями, как трухлявый ствол червоточинами. В этих подземных ходах и добывали руду, которую он нёс.

Корзина выглядела тяжёлой — но руда оказалась удивительно лёгкой. Такую ношу осилил бы и дряхлый старик.

Из за этого свойства руда стала проклятием острова.

С материка сюда свозили всех, кто уже не годился для настоящих рудников: старых, больных, увечных. Клану не нужно было их лечить — достаточно, чтобы они дышали и могли таскать корзины.

Примерно через час пути Хан Ло начал различать первые признаки поселения.

Среди деревьев всё чаще попадались самодельные шалаши и гамаки, натянутые между стволами, кострища, где ещё тлели угли после утренней варёной похлёбки.

Навстречу попадались рабы — кто то кивал ему, кто то лишь проводил усталым взглядом.

На тропе, ведущей к центру поселения, Хан Ло встретил старика Ли — сутулого, с седой щетиной и цепким, по молодому живым взглядом.

— Опять ты с этой корзиной, рыжий, — буркнул Ли, окинув его взглядом. — Смотри, не тяни со сдачей суточной нормы. А то ещё на материк отправят.

— Лучше здесь, чем там, — тихо ответил Хан Ло, не замедляя шага.

Старик понимающе усмехнулся и махнул рукой:

— Это уж точно. Береги себя, парень.

По дороге попадались в основном старики, но иногда встречались и вполне крепкие мужчины.

Одни оказались здесь после переломов рук и ног, других сгубили болезни или раны, полученные на материковых рудниках.

Там работа была куда тяжелее и опаснее. Сломать пару костей — не самое страшное, что могло случиться в тех шахтах.

Хан Ло слышал немало историй от новоприбывших.

Кто то погибал под завалами, кого то калечили падающие валуны, кто то просто исчезал без следа.

На материковых рудниках каждый новый день считался подарком судьбы. Многие считали, что попасть на остров — даже калекой, даже больным — значило получить второй шанс на жизнь. Пусть и в цепях.

Недалеко от тропинки, у костра с тлеющими углями, двое стариков вполголоса обсуждали новости.

— Говорят, ночью кто то пытался сбежать, — шепнул один, почесав щёку.

— Надзиратели ищут виновного, — ответил второй, настороженно оглядываясь. — Слышал, на этот раз накажут жёстче.

Хан Ло на миг задержался рядом, делая вид, что поправляет корзину, и прислушался.

Такие разговоры были не редкостью, но каждый раз напоминали: опасность здесь всегда рядом.

Многие из тех, кто попадал на остров, всё равно рано или поздно возвращались на материк — во время цикла прилива, после очередного осмотра.

Кости срастались, раны затягивались, болезни отступали. Клан не любил упускать рабочую силу.

Циклом прилива называли время, когда вулканическая магма затапливала большую часть туннелей острова. Добыча руды тогда прекращалась. Но спустя месяц магма отступала, обнажая свежие жилы.

Цикл повторялся примерно раз в три года, и клан получал почти бесконечный источник руды.

До следующего прилива оставался год.

И, скорее всего, именно тогда Хан Ло отправят на материковые шахты. В прошлый раз проверяющий уже протянул к нему руку, но потом лишь отмахнулся: «Пусть подрастёт. Больше толку будет».

С тех пор времени у Хан Ло становилось всё меньше.

Сбежать с материковых рудников было почти невозможно.

Там надзор куда строже, шаг в сторону — кнут или клеймо, работа изматывала до полуобморока, и сон казался единственной наградой.

Если он не успеет осуществить свой план до следующего цикла прилива, второго шанса может не быть.

К счастью, подходящее время для побега приближалось. Если повезёт, его шанс придёт через десять дней. В худшем случае придётся ждать ещё месяц.

Хан Ло ждал. Наблюдал. Готовился.

Он знал: промедление может стоить ему свободы, поспешность — жизни.

Он уже почти дошёл до места сдачи руды, когда заметил у одного из костров маленькую сцену.

Двое рабов — молодой, с воспалённым глазом, и старик, сухой, как коряга, — тянули каждый к себе кусок черствого хлеба.

— Это моё! Я сегодня работал за двоих!

— А я — вчера! — огрызнулся старик.

Мимо проходил надзиратель. Он бросил на них тяжёлый взгляд — и оба тут же замолкли, пряча хлеб за спину, будто провинившиеся дети.

Иногда рабы сбивались в небольшие группы, чтобы выжить. Вместе добывали руду, делили еду, распределяли работу. В таких общинах было легче переносить усталость и болезни.

Но даже там не обходилось без ссор и зависти. На острове почти не было того, что можно было бы назвать настоящим доверием.

Подходя к месту сдачи руды, Хан Ло вдруг ощутил на себе чужой взгляд — липкий, внимательный.

Он остановился на полшага, будто поправляя ремень корзины, и медленно оглянулся.

В тени между деревьями стоял надзиратель.

Он не шёл, не говорил, не размахивал кнутом — просто смотрел. И этот взгляд был направлен прямо на Хан Ло.

Сердце разом сжалось. Ремень корзины больно врезался в плечо.

«Не сейчас», — обожгла мысль. — «Я ещё не готов. Я не могу позволить себе ошибиться».

Надзиратель чуть прищурился. Медленно перевёл взгляд со шрамов на руках Хан Ло на корзину с рудой… а потом снова — в глаза.