С тех пор он стал иначе смотреть на клятвы.

Он видел, что в этом мире их было три главных рода.

Клятвы перед небесами и Дао. О них говорили мало и чаще — шёпотом. Такими связывали себя те, кто уже коснулся законов этого мира настолько, что их слова переставали быть делом только человеческой воли. Для слабых культиваторов такие клятвы были пустым звуком. Небеса не вглядываются в муравьёв, пока те не поднимаются достаточно высоко, чтобы начать влиять на порядок вокруг.

Личные клятвы. Чаще всего звучали просто: «клянусь собой», «клянусь своей культивацией», «клянусь именем». Их сила зависела не от красивых слов, а от того, насколько серьёзно относился к ним сам поклявшийся. Один, нарушив собственную клятву, мог сломаться морально, потерять ясность духа, а вместе с этим — и часть силы. Другой, относившийся к словам как к пустой оболочке, проживёт до старости, не заметив ни малейшей отдачи за нарушение.

И, наконец, клятвы с посредником. Артефакты, печати, особые контракты и свитки — то, что связывало слово с конкретным механизмом. Их сила зависела уже не только от внутреннего отношения, но и от того, насколько мощным был сам посредник. Секты любили именно этот вид. Он позволял верхушке почти не зависеть от характера учеников, перекладывая часть контроля на форму.

Над всеми этими видами висели две закономерности, которые он понял не сразу.

Первая: по мере роста силы и понимания мира старые связи слабеют. Человек, чья душа и тело выходят на новый уровень, становится ближе к самим законам, чем к тем инструментам, которыми когда то его связывали. То, что держало ученика на ранних ступенях, часто переставало работать на более высоких, вплоть до полного исчезновения.

Вторая: любую клятву можно обновить. Тем же методом, с той же формулировкой, опираясь на прежний след. Сильные этим пользовались. Особенно секты. Как только ученик поднимался на новую ступень, его снова ставили перед тем же артефактом, свитком или печатью и повторяли слова. Так первую закономерность обходили — цепь становилась толще вместе с ростом того, кого к ней приковывали.

Он тогда, сидя в углу разрушенной секты, уже не был тем наивным учеником, что верил словам о «семье». Для него пирамида, частью которой он стал, перестала быть абстракцией.

Наверху были те, кто принимал решения, пользовался чужими техниками, землёй и покровительством, выторговывал себе условия получше в чужих глазах. Внизу — те, кто платил за эти решения своим телом, временем и кровью. Вступить в такую структуру было легче всего: она давала крышу, наставников, первые шаги на пути. Покинуть её было почти невозможно, если не было собственной силы и понимания, как распутать клятвы.

Эти мысли не пришли к нему в один день. Они складывались из обломков слов, чужих ошибок и собственного выживания.

Но сейчас, сидя в тёмной комнате над трактиром в Сияющей Гавани, он чувствовал, как старые выводы встают рядом с новыми декорациями.

Он открыл глаза. Потолок был деревянным, со щелями между досками. За стеной кто то спускался по лестнице, ступени отзывались скрипом. В дальнем конце коридора хлопнула чужая дверь, донёсся чей то смех, приглушённый расстоянием.

На мгновение в груди остался привкус дыма из той горящей секты. Потом его сменил запах мокрого камня и хлеба снизу.

Он поднялся, подошёл к щели в стене, отодвинул доску. С узкого угла обозрения было видно только кусок улицы: люди с вёдрами, собака, тянущая за собой верёвку, двое мальчишек, играющих у стены, подпинывая камешек.

Никаких пылающих залов, никаких отрядов покровителей. Только город, живущий по своим правилам.

Он понимал теперь лучше, чем вчера, почему тянет к травам и почему не тянет ни к чьим воротам вслепую. Секты давали возможность, но вместе с ней — и цепи. Ему было нужно первое и как можно меньше второго.

Травяной двор со своими полями и дворовыми домами всё так же оставался самым логичным направлением. Не потому, что кто то сверху обещал там честность или благородство. А потому, что через людей этого двора проходило то, что могло реально ускорить и смягчить ранний путь вперёд: сырьё, отвары, приёмы работы с травами.

Как именно подойти к ним, он пока не знал. В прошлой жизни он видел слишком много попыток «пользоваться чужой пирамидой со стороны», которые заканчивались тем, что человека втягивало внутрь. Здесь, внизу, оставалась только надежда, что прежде чем от тебя потребуют клятву и право решать за тебя, можно будет хотя бы немного постоять рядом и посмотреть, что именно там происходит.

Он глубоко вдохнул, ощущая вкус сырого воздуха, и отпустил доску, закрывая щель. Впереди был новый день, и в нём он собирался не бросаться к чужим воротам первым, а смотреть и считать. Если уж ему придётся платить за чью то силу, он хотел хотя бы понимать, сколько и чем придётся отдать. Остальное покажет время.

Утро встретило его влажным, тяжёлым воздухом. Через щель в стене тянуло сыростью камня и моря, но в этом запахе не было вражды — только привычная для Сияющей Гавани смесь дыма, соли и чужих жизней.

Некоторое время Хан Ло просто лежал, прислушиваясь не к трактиру, а к себе. Сердце билось ровно. Дыхание стало глубоким и устойчивым, не сбивалось на каждом втором вдохе, как ещё недавно. В руках и ногах осталась привычная тяжесть, но она уже не напоминала о судорогах — скорее о человеке, который долго шёл и наконец позволил себе остановиться.

Он сел, опустив ступни на холодный пол, и вытянул правую руку вперёд. Пальцы послушно разжались и сжались в кулак. Никакой дрожи, только лёгкая, почти комфортная усталость.

«Живое тело. Рабочее, — спокойно отметил он. — Для начала достаточно».

На низком столике у стены стояла глиняная кружка. Он поднёс её к лицу, вдохнул знакомый терпко горький запах и сделал несколько неторопливых глотков. Настой из трав, купленных у местного аптекаря, не был шедевром алхимии, но свою задачу выполнял: сглаживал остаточную нервную истёртость, не отнимая сил.

Горло приятно обожгло, по груди разлилось мягкое тепло.

«Яд позади, — констатировал он, не давая себе углубляться в воспоминания. — Последствия — тоже почти».

Теперь проблемы были другие.

Он достал из мешка аккуратно сложенную городскую карту и развернул её, прижимая к столу ладонями. На пергаменте проступали уже знакомые линии улиц, площадь у рыночной башни, дороги к холмам. Чуть в стороне от торговых рядов, ближе к воде, чёткими иероглифами было выжжено: «Двор трав Мглистого Лотоса». Выше, у подножия склонов, значилось другое название — уже не городское представительство, а сама «Секта Мглистого Лотоса», одно из четырёх имён, охватывающих Сияющую Гавань.

Для горожан всё это называлось проще. На улицах и в трактирах говорили только: «Травяной двор».

Низовой фронт. Лицо секты, протянутое в город. И заслон, через который не пройти, если ты для них никто.

Он провёл пальцем по карте — от трактира до условного квадрата Травяного двора.

«Задачи те же, — отметил он. — Добраться до настоящих ресурсов. И вытащить хотя бы одну местную технику, чтобы видеть структуру пути, а не идти в темноте по памяти».

Он аккуратно сложил карту, убрал её в мешок вместе со свёртком трав, поправил одежду и спустился вниз.

Улица уже жила.

Торговцы разворачивали ряды, тянулись к верёвкам навесов, ругались на помощников, которые всё забывали вовремя. Из пекарни тянуло свежим хлебом, от рыбного ряда — привычной сырой тяжестью. Где то на перекрёстке наверху ударил барабан — размеренно, без вчерашней тревожной дроби. Обычный городской ритм.

К Травяному двору дорога шла в обход главного рынка, по более тихой улочке. Дом, который он искал, вырастал из камня уверенно и без показной роскоши: двухэтажное здание с широкими окнами, над дверью — дощечка с выжженным стеблем и широкими листьями. У входа не толпились, но поток людей был постоянным: кто то заходил с небольшими мешками, кто то выходил с расписками, кто то — с пустыми руками и недовольными лицами.