Главная цель вырисовывалась отчётливо: понять, как в этом мире устроен путь силы. Как делятся ступени и уровни, до каких пределов кто здесь вообще доходит — и через что. Вступление в секту было не целью, а средством: наиболее прямым путём к техникам, к материалам, к возможности вновь наладить собственную культивацию. Но выбирать первую попавшуюся секту — тем более ту, что слишком тесно связана с кланом, от которого он только что ушёл, — было бы глупо.

Если учиться — то у тех, кто по косвенным признакам стоит ближе всего к вершине. Если входить под чьё то знамя — то там, где рядом есть конкуренция, где четыре секты вынуждены видеть друг друга каждый день и не позволяют себе расслабиться. Сияющая Гавань и четыре секты вокруг неё выглядели именно таким местом.

Порт Зелёных Гор был удобной ступенькой: здесь безопасно переждать, набрать сил, незаметно раствориться в толпе. Но задерживаться здесь всерьёз смысла не было.

Он принял решение легко, как человек, который внутренне шёл к нему уже давно. Уйти отсюда. Не прямо сейчас, не бросив всё, а с расчётом. Узнать, какие корабли и под чьей защитой ходят до Сияющей Гавани. Сколько стоит путь. Кто там в ходу, как о нём говорят, какие слухи ходят о сектах, что живут вокруг.

Контора порта оказалась невысоким каменным домом с тёмным проёмом двери и стеной с выжженными символами внутри. Там пахло морем и чернилами. За столом сидел писарь — мужчина средних лет, с чуть уставшим взглядом. Рядом на скамье скучали двое помощников.

— Куда? — не поднимая головы, спросил писарь, когда Хан Ло вошёл.

— В Сияющую Гавань, — спокойно ответил он.

Писарь поднял глаза, посмотрел на него пристальнее.

— Далеко собрался, — констатировал он. — На ближайший рейс мест мало. Торговцы и мастера почти всё разобрали. Обычное место в трюме — один серебряный лотос. Если хочешь угол потише — сверху ещё пять медных листьев.

Сумма была немалой, но предсказуемой. Он уже слышал сегодня от матросов, что туда идут в основном те, кто рассчитывает на что то большее, чем обычная торговля.

— Обычное место подойдёт, — сказал Хан Ло.

Писарь немного быстрее зашевелил кистью, записывая его в список, потом вытянул ладонь. Серебряный лотос лёг в неё без колебаний. Тот даже не стал рассматривать монету, словно это была повседневная рутина, только взял с полки узкую дощечку, обжёг на ней символ корабля и поставил ещё пару меток.

— Послезавтра, третий причал, ближе к полудню, — коротко произнёс писарь, передавая дощечку. — Увидишь судно с этой меткой, — кончик уголька ткнул в выжженный знак, — поднимаешься. Опоздаешь — лотос тебе не вернут.

— Опаздывать не стану, — ответил Хан Ло.

Он вышел наружу. С причалов тянуло солью и ветром. Волнорезы отсекали крупные волны, но шум моря всё равно был глухим фоном. Где то вдали крикнула чайка. Люди таскали тюки, перекликались, ругались. Порт жил.

Он посмотрел на тонкую дощечку в руке, на выжженный знак. Два дня — не срок и не вечность. Достаточно, чтобы окончательно привести в порядок тело, привыкнуть к тому, как теперь работает сердце и нервы, ещё немного послушать город. И слишком мало, чтобы успеть обрасти связями, которые потом придётся обрывать.

«Хорошо, — подумал он. — Значит, у меня есть два дня покоя перед новым переходом. Пожалуй, это щедрость, к которой я не привык».

Он сжал дощечку чуть крепче, убрал её во внутренний карман и повернулся обратно к узким улочкам Порта Зелёных Гор, который уже начал становиться для него прошлым — ещё до того, как он его покинул.

Утро было серым.

Не таким глухим и безнадёжным, как в лагере рабов, но и не светлым. Небо стянуло ровными, туго набухшими облаками; воздух пах сыростью моря и угольной пылью от складов. В порту стоял гул — тот редкий, концентрированный шум, который бывает только перед большим отходом: перекрикивались голоса, надрывались надсмотрщики, звенели и глухо бухали о доски тюки, ругались матросы, у сваи с плеском билось мутное, тяжёлое море.

Хан Ло стоял у края третьего причала, чуть в стороне от толпы, и смотрел на корабль.

Судно было средних размеров: не громоздкий торговый монстр, но и не прибрежная посудина. Две мачты. Крепкий, чуть потемневший от времени борт, выкрашенный в тёмно зеленоватый. Узкий нос, выползающий на волну, как голова длинного зверя. Вверху хлопали флаги порта, ниже висел вымпел с тем же символом, что был выжжен и на его дощечке билете.

Люди сновали туда сюда. На палубу поднимались купцы с аккуратными тюками, ремесленники с ящиками инструментов, две семьи с сундуками — кто то явно уезжал навсегда. Грузчики, сгибаясь, тащили мешки и связки ящиков. На краю причала кто то спорил со старшим матросом, размахивая руками так, будто хотел ударить, но не решался.

Хан Ло привычно скользил взглядом по лицам. Старый купец с прижатой к груди дощечкой — бережёт каждую черту и каждую монету. Молодой парень с горящими глазами, смотрящий на корабль так, будто вдыхает свободу. Женщина с двумя детьми, прячущимися в слишком тонкие для моря куртки. Несколько людей в простой, почти городской одежде без отличительных знаков. Ни одного явного ученика сект — ни характерных накидок, ни оружия, выставленного напоказ.

«Если кто то и есть, — подумал он, — то предпочитает не привлекать внимания. Тем лучше».

К трапу уже выстроилась очередь. У самого начала стоял помощник капитана — жилистый, с загорелой шеей, в простой, но добротной куртке, — и проверял дощечки билеты. Иногда задавал пару вопросов, чаще просто кивал и отводил взгляд дальше.

Когда очередь дошла до него, Хан Ло подал дощечку, не опуская глаз.

— Имя? — коротко спросил помощник.

— Хан, — без заминки ответил тот. — Ло.

Помощник сверился с пометками у себя, кивнул:

— Трюм, левый борт. На палубе под ногами не путайся, пока матросы работают.

— Понял, — сказал Хан Ло и поднялся по узким доскам трапа.

Шаг, второй, третий. Доски под ногами мягко пружинили, корабль отвечал на каждый шаг глухим, чуть натянутым скрипом, словно втягивая в себя людей и грузы. На мгновение он задержался у борта и оглянулся.

Порт Зелёных Гор отсюда казался другим. Каменные дома отступали полукругом, над ними торчали редкие зелёные кроны. Крыши портовых построек смотрели в сторону моря, словно настороженные глаза. Базарная площадь, зажатая стенами, уходила в глубину улиц тёмным провалом. Всё ещё оставалось близко — запах, шум, люди, — но уже начинало превращаться в картинку, которую однажды можно будет назвать: «место, где я был».

«Слишком много мест, откуда я уходил, — мелькнуло. — Главное — не делать этот список бесконечным».

Он опустился в люк.

Трюм встретил его тяжёлым, спёртым воздухом.

Не запахом гнили — щели под переборками всё таки тянули тонкими струйками свежий воздух, — а плотной смесью сырости, старого дерева, пота и ткани. Часть пространства между балками уже была занята: у стен стояли тюки и сундуки, сложенные штабелями, на свободных участках пола люди раскладывали свои скудные пожитки. Дальше, к носу, качались на верёвках подвесные сетки с мешками — корм, сухие грузы.

Ему досталось место ближе к средней части, у левого борта, как и сказал помощник. Узкая полоска пола между двумя тюками и железным кольцом в балке, к которому при желании можно было привязать мешок, чтобы его не разболтало.

Он положил мешок так, чтобы при необходимости можно было сесть, облокотившись на тюк. Вокруг люди делали то же самое: кто то сразу стелил под себя старую подстилку, кто то просто присаживался на узел или ящик и смотрел в доски, будто там было написано что то важное.

Постепенно трюм заполнялся голосами и шорохами.

— Первый раз по морю? — негромко спросил его сидевший неподалёку мужчина лет тридцати, с натруженными руками и лицом рыбака.

— Не совсем, — ответил Хан Ло. — Но так далеко — впервые.