— Плата в лавке при башне? — уточнил он.

— Там же, где всегда, — ответил хозяин. — Сначала монету на стол, потом табличку в руку, потом стой в ряду, пока наверху не надоешь.

Он вышел.

Рыночная башня стояла чуть выше торгового ряда, на перекрёстке улиц. Невысокая, но заметная. Внизу, у её подножия, уже собиралась толпа.

На утоптанной площадке перед башней строился ряд из юношей и девушек. Кто то был в грубой рабочей одежде, кто то — в своих лучших куртках. Лица у всех были разные: настороженные, упрямые, испуганные, равнодушные. Но в каждом взгляде читалась надежда, даже если её тщательно прятали.

Сбоку, у стены башни, сидели двое с дощечками. Перед ними — короткая очередь. Те, кто подходил, доставали монеты, передавали их, получали в обмен крошечные обожжённые таблички с выцарапанными знаками.

— Плата сюда, — повторял один из сидевших. — Без отметки в ряд не встаём.

Кто то клал монету не глядя. Кто то считал шёпотом, медля, словно отрывал от себя кусок. Взрослые, что стояли позади, смотрели молча, сдержанно. Лишь иногда кто то хватал молодого за локоть и шептал: «Думай», но потом отпускал.

Чуть в стороне от строящегося ряда стояли несколько человек в иной одежде. На одном — тёмно зелёная роба с узким узором по рукавам, напоминающим стебли. На другом — простая, но добротная серая одежда, на груди — стилизованный молот. Ещё двое выглядели совсем неприметно, но держались так, как держатся люди, привыкшие смотреть на других сверху вниз.

Они не вмешивались и не окликали никого. Просто смотрели. Иногда один из них что то тихо говорил другому, не меняя выражения лица.

Хан Ло стоял в тени навеса возле лавки с сушёными фруктами, глядя на всё это со стороны. Он слышал, как рядом кто то шепчет:

— Вон тот… опять пришёл. Видишь, в серой куртке? Уже третий раз.

— Упёртый, — ответил второй. — Или просто денег пока хватает.

Барабан бил размеренно, отмеряя время до начала настоящего отбора. В воздухе смешивались ожидание, лёгкий страх и шум рынка, который, несмотря ни на что, продолжал жить своей жизнью.

Он не стал ждать, пока начнут выкрикивать имена или давать команды. Ему было достаточно того, что он увидел: как люди платят за возможность встать в ряд, как те, кого прислали сверху, выбирают взглядом.

С площади он пошёл в ремесленный ряд, а оттуда — к дому Травяного двора.

Контора оказалась двухэтажным каменным домом с широкими окнами. Над дверью висела дощечка с выжженным стеблем и несколькими крупными листьями. Перед домом не толпились, но люди заходили и выходили регулярно.

Он задержался у соседней лавки, делая вид, что рассматривает связки лука. Из приоткрытой двери доносился запах земли, сушёной зелени и лёгкой горечи. Внутри говорили спокойными голосами.

Оттуда вышел старик с небольшим мешочком.

— Ну что? — спросил его кто то, подойдя.

— Сказали, что заготовка у меня не худшая, — ответил старик. — Цена… не как в сказке, но и не в грязь. Спорить не стал. Раз уж сами сказали — пусть будет так.

Они разговорились дальше о совсем простых вещах: о дожде, о том, что на нижнем рынке подорожала соль. Для них это был обычный визит. Для него же — напоминание: важны не только верхние дворы, где выращивают редкие травы, но и тихие места внизу, где решают, что именно дойдёт до сект и в чьи руки попадёт.

Если ему удастся закрепиться рядом с таким местом, не придётся сразу искать себе место в секте.

Он запомнил дверь, знак над ней и лица тех, кто входил и выходил, и, не задерживаясь лишнего, вернулся в общий поток ремесленного ряда. Чрезмерная любознательность в первый день была ни к чему.

Остаток дня он провёл так, как провёл бы любой чужак, решивший задержаться в городе: осмотрел лавки с простым железом, глиняной посудой, грубой тканью; заглянул на маленький рыбный рынок, где рыбаки продавали часть улова сами, не отдавая всё перекупщикам; нашёл место у колодца, где женщины обсуждали новости быстрее, чем чиновники успевали их записывать.

Фразы про дворы и Логово Девяти Троп всплывали и там, но уже как фон: «эти забрали парня с нашей улицы», «те купили у брата особую шкуру», «у третьих вроде бы кто то из знакомых теперь в помощниках».

Вечером, вернувшись в трактир, он заказал ужин.

— Смотрел? — спросил хозяин, ставя перед ним миску.

— Достаточно, — ответил он.

— Вот и хорошо, — хмыкнул хозяин. — Молодые думают, что мир начинается под теми воротами. А на самом деле, если подумать, начинается он с того, что ты вот сейчас ешь, а не лежишь голодный под мостом.

— Но и ворота совсем забывать не стоит, — заметил Хан Ло.

— Не стоит, — согласился хозяин. — Главное — не забывать, кто за тебя платит: ты сам или только чьи то мечты.

Когда он снова развернул карту вечером, он уже не смотрел на неё как на чужой рисунок. Теперь некоторые линии на ней были связаны с лицами и голосами.

Дом Травяного двора у ручья. Площадь у башни с барабаном. Места, где он слышал имена верхних дворов не как легенду, а как часть чужой повседневности.

Травы оставались для него самым понятным языком силы — способом менять состояние тела и выносливость без наставников, сект и клятв.

Они не требовали обетов, не обещали чудес. Они просто делали каждый шаг по пути чуть легче — если знать, как с ними обращаться.

Он аккуратно сложил свитки, погасил свет и лёг. Ночь в Сияющей Гавани была не тихой, но ровной. Где то за стенами трактир шумел, но не буйствовал. Город жил своей жизнью, пока не обращая на него никакого внимания.

И это было именно то, что ему сейчас было нужно.

Утро в Сияющей Гавани начиналось не с тишины.

Снизу уже звенела посуда, кто то коротко ругался, кому то отвечали вполголоса. За стеной, в коридоре, скрипнула доска под чьей то тяжёлой ступнёй, затем хлопнула чужая дверь. Через щель в стене тянуло прохладой и сыростью, в которой смешались запах камня, моря и далёкого дыма.

Хан Ло какое то время лежал, глядя в тёмные доски потолка, прислушиваясь не к трактиру, а к себе. Сердце билось ровно. Дыхание было глубже, чем ещё пару недель назад, когда каждый резкий шаг отзывался болью. Тело по прежнему было далеко от того, к чему он привык в прошлой жизни, но в нём уже чувствовалась опора.

Он медленно сел, опустил ноги на холодный пол и вытянул руку вперёд. Лёгкий вес в кисти, привычная проверка: пальцы дрожат? Нет. Слабость есть, но она стала обычной, не пожирающей.

Он выпил тёплый, едва горьковатый настой из смеси, купленной у местного аптекаря, и ещё немного посидел, чувствуя, как по телу разливается мягкое, едва заметное тепло. Не вспышка — скорее напоминание организму, что у него есть с чем работать.

Мысль о том, насколько сильно правильный отвар меняет шансы на выживание в начале пути, цепко зацепилась за память. И потянула за собой не обрывки чужих лиц и голосов, а один, очень конкретный день.

Он закрыл глаза, собираясь сосредоточиться на местной карте в уме, но вместо линий улиц перед внутренним взглядом встали другие стены и другие горы.

Он возвращался домой.

Тогда это слово казалось ему естественным. Каменные уступы, по которым нужно было подниматься к сектовым лестницам, тонкий ручей, бегущий по краю узкой тропы, запах хвои и холодного ветра. Всё это было частью привычной картины: задание — дорога — возвращение к воротам.

Он был уставшим, но довольным. Задание затянулось дольше, чем ожидалось; пришлось идти дальше в дикие земли, чем планировали старшие. Одежда на нём была не та, в которой он уходил: нижние слои прорвались ещё в первые дни, и, чтобы не остаться голым в горах, пришлось снять шкуру с поверженного зверя, грубо обработать и накинуть на плечи. От его прежней формы мало что осталось — только под холщовой рубахой кожа всё ещё помнила линии старых форм.

Опознавательные знаки секты — маленький металлический жетон, обычно висящий у пояса, и вышитый знак на накидке — он убрал глубже, в мешок. В диких землях слишком часто чужой знак привлекал ненужный интерес. На обратном пути доставать их не было причин: он спешил вверх, туда, где каменная арка над входом в ущелье всегда казалась незыблемой.