Трактир он выбрал по запаху и голосам. От дверей, где изнутри несло только кислым вином и хохотом, он отвернулся. Дом с вывеской в виде кружки и глубокой миски пах хлебом, тушёной капустой и лёгкой винной кислинкой; изнутри доносился ровный гул разговоров.

Внутри зал был длинным и нешироким. Столы стояли вдоль стен, посередине оставалась полоса для прохода. У дальней стены — стойка, за ней хозяин в поношенном, но чистом фартуке, с короткой проседью в бороде. Он поднял глаза на вошедшего, задержал взгляд на мешке и руках, но любопытствовать дальше не стал.

— Комната нужна или только поесть? — спросил он.

— И то, и другое, — ответил Хан Ло. — Угол без окна, на пару ночей. И ужин.

— Без окна дешевле, — кивнул хозяин. — С ужином — медный лист и чейн за ночь. Завтрак — потом решишь.

Он достал из мешочка медный лист и чейн, положил на стойку. Металл негромко стукнулся о дерево.

— Садись туда, — хозяин поставил на край одного из столов маленькую дощечку с выжженным знаком. — Сейчас принесу.

Похлёбка была густой. В ней плавали зёрна крупы, кусочки корнеплодов и редкие, но мягкие волокна мяса. Хлеб ломался с хрустом, внутри оставался чуть тёплым. Напиток в кружке оказался слабым, с лёгкой кислинкой, но после корабельной воды приятно согревал горло.

Он ел не спеша, прислушиваясь к тому, как тело реагирует на еду, которая не пытается убить его изнутри. Лишь когда первый голод отступил, он позволил себе поднять глаза и слушать зал.

У стойки грузчик с широкой спиной и обветренным лицом ворчал собеседнику:

— Я больше не хочу ругаться с каждым, кто зелень берёт. Один говорит: «сухая», другой: «сырая». Теперь, как только спор начинается, зову кого нибудь из Травяного двора. Они по виду и запаху сразу скажут, толковая у меня трава или просто трава.

— А им какое дело? — усомнился собеседник. — У них же свои склоны, свои поля.

— Не до меня, — отмахнулся первый. — Им всё равно, кто из нас получит монету. Просто когда их человек скажет, что трава хорошая, язык у лавочника короче становится. А мне этого и надо.

Травяной двор в их словах звучал как часть повседневности. Не как удалённый храм, а как судья, к которому обращаются, когда спорят о том, что выросло на земле.

За окном, у стола ближе к свету, четверо мужчин в поношенной, но аккуратной одежде обсуждали другое.

— С утра у рыночной башни барабанили, — сказал один. — Сегодня опять смотр. Травяные и железные вместе.

— Опять? — удивился сосед. — Я думал, они только пару раз в год холмами шевелят.

— Две недели назад уже был, — вмешался третий. — Я тогда как раз мешки у башни таскал. Теперь у них так заведено: раз или два в месяц точно людей зовут.

— Молодых у нас много, — хмыкнул четвёртый. — Всем кажется, что оттуда до звёзд ближе, чем через сети да тачки.

— Племяш мой снова собрался, — вздохнул второй. — Три раза уже платил. Каждый раз домой возвращался. Говорит, ещё раз не попробует — потом всю жизнь себя грызть будет. А сестра моя считает, сколько кур и овец ушло на его «попробовать».

Плата за попытку никого не удивляла. Она была ещё одной частью мира, как налог на ворота или плата за место в порту. Только здесь расплачивались не за право войти, а за право встать в ряд.

— С жуками своими тоже людей зовут? — усмехнулся кто то ближе к двери. — Или им ящиков хватает?

— У Двора Живых Укусов всё по своему, — ответил другой. — Один парень оттуда пару раз ко мне заходил. Говорил, что за смотр тоже платил. Носом не ведёт ни от одной вони, глаза в темноте блестят. Что там с ним делали — молчит. А я и не спрашиваю.

— А лесовые? — тихо спросил кто то у стены. — У тех как?

— У Логова Девяти Троп свой отбор, — отозвался сосед. — У нас на перевале третий парень туда ушёл за эту луну. Деньги всем селом собирали. Один вернулся, сказал, что «не прошёл порог». Остальные… — он пожал плечами. — Говорит только, что дальше их повели. Куда — сам будто не понял. Только на лес теперь глядит, как на живое.

О Пылающих Клинках вспоминали иначе.

— Видел сынка Баяна кузнеца? — спросил один ремесленник. — Всё таки добился своего, к Пылающим пошёл.

— К тем, что на заднем склоне железо сутками бьют? — уточнил другой.

— К ним, — подтвердил первый. — Три раза платил за смотр, три раза его разворачивали. На четвёртый — взяли. Теперь ходит, будто на нём уже не та кожа.

Эти разговоры не были рассказом для чужих ушей. Люди просто делились тем, что касалось их жизни. Для кого то верхние дворы были мечтой, для кого то — дырой, через которую уходит последнее.

К ночи у Хан Ло сложилось первое, грубое понимание того, как в этом городе смотрят наверх.

Комната трактира оказалась небольшой, но чистой: кровать, тюфяк, узкий стол, кувшин воды, деревянный таз. В стене — щель, прикрытая доской, через которую в комнату просачивался сырой воздух.

Заперев дверь, он развернул на столике городскую карту.

Портовый ряд, ремесленные улицы, торговые площади. На краю торговых кварталов, ближе к подъёмам, были помечены несколько домов.

Травяной двор — у изгиба ручья. Дом без показной роскоши, зато там, где прохладно и сыро. Двор Живых Укусов — на солнечной стороне, чуть в стороне от потока людей. Лавка, через которую люди из Логова Девяти Троп решали свои дела с городом, стояла у дороги к лесу; рядом, по словам хозяина, всегда висели шкуры, лежали мешки с костным порошком. Знак Пылающих Клинков — выше, у задних склонов, где обычному горожанину делать почти нечего.

Он убрал городскую карту, достал другую — материковую. На ней Сияющая Гавань была всего лишь крупной точкой на побережье. За ней тянулись холмы и горы, обозначенные условными линиями. Там, за этой линией, жили те, чьи имена сегодня звучали в зале трактира.

Как бы ни делили ступени и уровни в этом мире, он хорошо знал: в самом начале всё упирается в то, насколько быстро человек может накапливать силы и насколько мягко тело переносит каждое продвижение. Сильная техника или хороший наставник мало что значат, если от каждого шага вперёд внутренности горят огнём, а кости трещат.

Травы были тем, что он понимал лучше других. И не только по названиям. Он видел, как в верхнем мире люди на первых ступенях либо задыхались под нагрузкой, либо шли легче и быстрее — только из за разницы в отварах и поддержке тела. Один и тот же метод, один и тот же наставник, но тот, кто пил правильно составленные настои, за год проходил то, на что у других уходили три, а иногда и не проходили вовсе.

Он посмотрел на свои руки. В этом теле они пока были слабыми, но память о работе с травами никуда не делась. Пальцы знали, как из одного и того же корня сделать просто горячий напиток, а как — настой, который действительно подпитывает кровь и нервы. Чем лучше он сможет использовать это знание здесь, тем меньше сил придётся тратить впустую, когда начнётся настоящая культивация.

Травяной двор был для него не мягким, а прагматичным выбором. С зверями он уже когда то работал — и слишком хорошо запомнил, чем оборачивается ошибка. С железом он обходился как с материалом, а не как с путём. Насекомые напоминали о старых опытах с ядами, которыми не хотелось дышать снова. А травы связывали прошлое и настоящее.

Он аккуратно сложил свитки и лёг, прислушиваясь к тихому гулу трактира внизу. Город дышал ровно. Где то дальше, за его стенами и дымкой холмов, шли свои игры. Здесь, на самом краю этих кругов, он впервые за долгое время мог выбирать направление сам.

Утром его разбудил не крик петуха, а звуки: стук посуды внизу, скрип половиц, далёкий барабанный бой со стороны рынка. Один глухой удар. Второй. Пауза. Три быстрых подряд.

— Опять людей зовут, — пробормотал кто то за стеной.

Он спустился в зал. Хозяин наливал похлёбку тем, кто собирался на пристань или в ремесленные ряды.

— Смотр у башни? — спросил Хан Ло, принимая миску.

— Сегодня, — кивнул хозяин. — К полудню будут смотреть. Если хочешь на это поглядеть, иди сейчас. Потом только спины увидишь.