Оставалось только в нужный момент поджечь тетиву огнивом, бросить ловушку подальше — и уйти, не оборачиваясь. Всё было готово.

День тянулся мучительно долго. Хан Ло проверял снаряжение, мысленно повторял маршрут, прислушивался к каждому шороху в лесу. Наконец небо на западе окрасилось в багрянец, и тени начали сгущаться. Впереди была ночь — решающая, последняя. Хан Ло затаился в ожидании, когда окончательно стемнеет, и сердце его билось всё быстрее.

Когда небо окончательно потемнело, Хан Ло почувствовал, как в груди нарастает напряжение, похожее на тонкую, звенящую струну. Он ждал, пока ночь станет по настоящему густой, пока даже самые зоркие глаза не смогут различить силуэт среди теней. Наконец всё вокруг погрузилось в глубокую, вязкую тьму. В лесу стихли даже насекомые.

Хан Ло достал глиняный сосуд со смесью, ещё раз взглянул на мутную жидкость и, стиснув зубы, залпом выпил всё до дна. Горечь обожгла горло, по телу пробежала волна отвращения, но он заставил себя не думать о том, что только что проглотил. Почти сразу по венам разлилось странное тепло, мышцы налились силой, а усталость, копившаяся за последние дни, словно растворилась. Мир стал чётче, звуки — острее, дыхание выровнялось. Он чувствовал себя хищником, готовым к броску.

Он поднялся, проверил снаряжение и двинулся к подножию хребта. Первая часть пути прошла так, как он и рассчитывал: под прикрытием зарослей он быстро и бесшумно поднимался по склону, обходя камни и корни. Ни один патруль его не заметил, ни один отблеск факела не задел его силуэт.

Когда деревья начали редеть, а земля под ногами стала каменистой и голой, Хан Ло замедлил шаг. Впереди, на вершине хребта, тянулась широкая полоса выжжённой земли — ни травинки, ни куста. Здесь не было ни малейшего укрытия, и каждый шаг был виден с любой дозорной башни. Он остановился в тени последнего дерева, прислушался, выждал несколько минут и только потом вышел на открытое пространство.

Он сделал первый шаг, потом второй, стараясь двигаться быстро, но без резких рывков. Едва он пересёк треть пути по голой вершине, как слева, со стороны ближайшей башни, раздался резкий хлопок — в небо взметнулся сигнальный салют, озарив окрестности красноватым светом. Сердце ухнуло вниз, но он не позволил себе замереть. Его заметили.

У башни уже суетились стражники, кто то кричал, кто то указывал в его сторону. Ближайший патруль растерянно застыл — этого мгновения хватило. Хан Ло рванул вперёд, уже не заботясь о скрытности. Его ноги несли его с нечеловеческой скоростью, мышцы работали, будто в них влили жидкий огонь. Где то позади поднимался тревожный гул, и в ночи перекликались сигнальные рожки, но он слушал только стук собственного сердца.

Ветер хлестал по лицу, камни скользили под подошвами, но он не сбавлял темпа. Любая остановка значила смерть. Слева и справа мелькали силуэты патрульных; кто то пытался перегородить путь, но он, не снижая скорости, уводил корпус в сторону, проскальзывал мимо и снова вырывался вперёд. Всё вокруг распалось на одно единственное действие — бежать.

В какой то момент он увидел, как с другой башни тоже взлетает сигнальный салют, озаряя вершину новым всполохом света. Теперь вся охрана знала, что кто то пытается прорваться через хребет, но расстояние до противоположного склона стремительно сокращалось.

Хан Ло вырвался к краю выжжённой полосы, где начинался спуск. Здесь земля снова была покрыта редкой травой и кустарником, а впереди темнел склон, уходящий в неизвестность. Он бросился вниз, стараясь не оступиться на камнях, не дать себе упасть. Крики за спиной становились всё тише: патрульные не могли выдержать такой темп.

Впереди раскинулся тёмный лес, густой и непроглядный. Это было идеальное укрытие — если только успеть добраться до него, пока действует смесь. Он влетел под сень деревьев, ветки хлестали по лицу, корни и камни мелькали под ногами, но он почти не чувствовал усталости — только жгучее желание уйти как можно дальше от преследователей.

Он бежал всю ночь, петляя между стволами, выбирая самые тёмные и труднопроходимые участки, чтобы сбить возможных преследователей со следа. Отдалённые крики и тревожные сигналы с каждой минутой становились всё слабее, пока совсем не растворились в ночи.

Время потеряло смысл. Был только бег — быстрый, отчаянный, почти беззвучный. Мысли сжались в один пульсирующий ритм: «Дальше. Быстрее. Не останавливаться». Он не знал, сколько прошло — час, два, три, — но не позволял себе остановиться, пока действие смеси не начало ослабевать.

Когда первые проблески рассвета окрасили небо бледным светом, в теле появилась тяжесть. Хан Ло замедлил шаг, чувствуя, как мышцы наливаются свинцом, а дыхание становится тяжёлым. Лишь теперь, уверившись, что ушёл достаточно далеко, он позволил себе остановиться.

Он нашёл небольшую ложбину между корнями старого дерева, укрылся там, прислушался к тишине. Всё было спокойно. Он прикрыл глаза на несколько мгновений, зная, что каждое такое мгновение — на вес золота.

В голове крутились мысли: о прошлом, о побеге, о том, что будет дальше. Он знал, что впереди ещё много испытаний, что клан не оставит попыток найти беглеца. Но сейчас, в эту ночь, он был свободен. И этого было достаточно.

Хан Ло лежал, затаившись в ложбине между корнями старого дерева, и позволял себе редкую передышку. Влажная земля под спиной, шершавые корни, запах прелых листьев — всё это казалось почти роскошью после долгого пути. Ноги пронзала тупая, ноющая боль. Любое движение отзывалось неприятной волной в теле, словно внутри что то сопротивлялось каждому усилию. Он понимал: вырваться из под преследования удалось, но времени в запасе оставалось мало. Близлежащие территории у границы клана обязательно проверят, пусть и не с особым рвением — всё же беглец направлялся за пределы, а не внутрь. Если бы всё было наоборот, его бы уже искали с собаками и культиваторами, прочёсывая каждый клочок земли. Теперь же, возможно, повезёт — если не задерживаться на одном месте.

Он не знал, как далеко сумел уйти за ночь. В голове всё ещё стоял гул тревоги, а воспоминания о погоне и сигнальных салютах на вершине горы всплывали обрывками, словно чужие сны. Здесь, в ложбине, было тихо. Только ветер шевелил листву, да где то вдалеке перекликались птицы.

Хан Ло достал горлянку и сделал последний глоток воды. Жидкость была тёплой, с привкусом трав, но сейчас это не имело значения. Он принял очередную пилюлю, отметив про себя, что остатков хватит максимум на сутки, может, чуть больше, если экономить. Осторожно обновил мази под повязкой на лбу — привычное движение, ставшее почти ритуалом. Затем медленно размял затёкшие мышцы, терпя неприятные ощущения. Боль отзывалась в каждом движении, но выбора не было: только так он мог вернуть себе способность идти.

Время тянулось вязко, как густой мёд. По ощущениям, он провёл здесь несколько часов, прежде чем смог сесть, а затем — с трудом подняться на ноги. С каждым шагом тело протестовало, но привычка к страданиям помогала не останавливаться. Главное — не останавливаться, даже если ноги подкашиваются.

Он двигался осторожно, стараясь не оставлять следов. Лес становился гуще, склоны — круче, воздух — свежее. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, Хан Ло вышел к ручью. Вода журчала между камнями, отражая последние лучи света. Здесь, на склоне, были видны следы давнего оползня: земля сместилась, обнажив корни деревьев, а одно из них, вырванное с корнями, скатилось вниз и теперь лежало, перевёрнутое, образуя под собой небольшое укрытие. За годы оно заросло травой и кустарниками, но всё ещё сохраняло форму — идеальное место, чтобы спрятаться хотя бы на ночь.

Хан Ло наполнил горлянку, жадно пил, умывался, позволил себе даже окунуть лицо в холодную воду. Затем забрался в укрытие, устроился между корней, прислушался к тишине. Здесь он решил встретить последствия отсроченного яда — другого времени и места у него не будет.