Ученик, проведший их сюда, махнул рукой:

— Показать им, где что. Завтра вас поведут на первую работу. Сегодня вечером соберут всех младших внешних — дадут общие инструкции.

Он ушёл. Дверь за ним не захлопнулась с грохотом — просто плотно притворилась.

— Я — Чжан Фу, — представился коренастый. — Тоже внешний, но уже вторуйнеделю тут торчу. Это, — он кивнул на сухощавого, — Ли Цян, а этот мелкий — Бэй.

Бэй фыркнул:

— Сам ты мелкий.

— Ничего, подрасти, — отмахнулся Чжан. — Смотрите. Верхние койки свободны — две там, одна тут. Вон тот сундук — общий, под обувь и мелочь, этот… — он кивнул на другой, — сейчас наполовину Ли Цяна, наполовину мой. Своё держите у себя под спинами, если дорого. Если недорого — можно и на гвоздь повесить, всё равно спереть некому: тут каждый своё считает последним.

Он говорил без злобы и без особой теплоты — просто как человек, который уже привык к этому месту и не ожидал от него ни чудес, ни худших кошмаров.

Парень с прямым взглядом занял верхнюю койку у окна. Он поднял мешок, положил его под изголовье, проверил, не шатается ли доска.

Хан Ло выбрал нижнюю койку у дальней стены. Не лучшую и не худшую. Под матрасом было сухо, доски — ровные, без щелей. Для нынешнего этапа — роскошь.

Когда все кое как разложили свои вещи, Чжан Фу почесал затылок и добавил:

— На еду позовут барабаном. Опоздаете — будете доедать за самыми шустрыми. — Он ухмыльнулся. — Шучу. Но опаздывать всё равно не советую.

К вечеру барабан всё же ударил. Не так, как в порту: три коротких — не к сбору и не к тревоге, а к «пойти и послушать».

Младших внешних вывели на широкую площадку между бараками и Травяным двором. Парни — с одной стороны, девушки — с другой, но не вперемешку, а чётко разделёнными колоннами.

Тот же старший ученик, что встречал их днём, стоял в центре.

— Раз уж вы здесь, — начал он, — вы не будете совсем без дела. Настоящие техники вам пока никто не даст. Не надейтесь. Но есть вещи, которые будут только на пользу — и нам, и вам.

Он сделал вдох — ровный, спокойный. Плечи при этом ни на миг не приподнялись.

— Когда человек не работает и не спит, большую часть времени он делает что? — он обвёл их взглядом. — Правильно. Тратит воздух впустую.

Кто то неловко ухмыльнулся.

— Мы не любим, когда что то тратится впустую, — продолжил он. — Поэтому у нас есть общая дыхательная практика. Это не техника секты. Не думайте, что вы сейчас получите то, за что другие здесь отдали годы. Это — как чистить зубы. Как мыть руки. Как держать спину прямо, чтобы не сгорбиться к тридцати годам.

Он повернулся боком, так, чтобы его профиль видели все.

— Сядете — так, как сейчас стоите. Спина — ровно. Плечи — расслаблены. Живот не втягивать. — Он поставил ногу на невысокий камень, показал, где условно считать «центр» тела. — Вдох — на четыре удара сердца. Задержка — на два. Выдох — на шесть. Считать будете сами. Падаете — сами себя поднимать будете.

Он провёл их через несколько циклов вслух. Они повторяли; кто то сбивался, кто то задыхался уже на втором, слишком медленном выдохе, кто то, наоборот, дышал слишком часто, не понимая смысла.

— Для тупых, — беззлобно добавил старший, когда кто то в очередной раз заглотнул воздух, как утопающий, — ещё раз. Мы не заставляем вас культивировать там, где вы к этому не готовы. Мы учим вас не мешать своему же телу, когда вы будете пытаться культивировать.

Он повторил схему ещё раз, медленнее, разбирая ошибки.

— Делать это будете, когда не спите и не работаете, — отрезал он. — Сидите без дела — дышите. Перед сном — дышите. Утром — дышите. Хоть что то полезное из вас тогда будет. Те, кто освоит хотя бы это, потом меньше будут жаловаться, что у них голова болит от техники.

Он махнул рукой:

— На сегодня хватит. Завтра с вами начнут возиться те, кого назначат старшими над вами. Не завидуйте им. Им предстоит тащить вас на своих нервах.

Новенькие начали расходиться. Кто то перешёптывался, пересчитывая в уме удары. Кто то уже бурчал, что «ничего в этом особенного нет». Кто то, наоборот, пытался на ходу повторять.

Хан Ло шёл молча.

Он видел подобные практики уже не раз — в прожитой жизни, на разных ступенях разных путей. Где то их давали ещё до первой настоящей техники, где то — после, где то игнорировали и расплачивались этим позже.

Структура была простой, но правильной. Никаких бесполезных вывертов. Ровное выравнивание вдоха и выдоха, мягкая фиксация внимания в одном месте, без излишнего насилия над телом.

«Как бы они это ни называли, основа есть основа, — подумал он. — Они не ломают, они ставят. Хороший знак».

Ночью в бараке стояла привычная для общих спален какофония: кто то тихо разговаривал шёпотом, кто то уже громко храпел, кто то ворочался, не находя удобного положения на непривычной койке.

Хан Ло лежал на спине, смотрел в темноту, где потолок почти не отличался от ночи за окном. Сквозь приоткрытую щель решётки пробивался слабый запах влажной земли и травы.

Он перебирал в уме услышанную сегодня схему, соотнося её с тем, что помнил. Четыре удара на вдох, два — задержка, шесть — выдох. При определённом ритме это было не идеально, но далеко не худшее из того, что он видел в слабых и средних школах верхнего мира.

Не техника. Но то, что позволяло технике лечь ровнее.

Он повернул голову. На соседней верхней койке, у окна, кто то тихо вздохнул во сне — судя по силуэту, тот самый парень с прямым взглядом. Даже во сне он не раскидывал руки и ноги, как многие, а лежал ровно, как воин под плащом.

«Принципиальные, но умеющие держать форму, — мелькнуло. — Посмотрим, насколько далеко тебя заведут твои принципы, и меня — мои».

Он закрыл глаза и выровнял дыхание, пока ещё просто следуя ритму, без попыток чего то почувствовать.

Четыре — вдох. Два — удержать. Шесть — выдох.

Никакая духовная энергия пока не откликалась. Но дыхание и тело встали так, как должны.

«Этого пока достаточно», — тихо отметил он.

Завтра начнётся всё настоящее. А сегодня он хотя бы видел, что под ногами не трясина.

Ночь не спешила уходить.

Где то в глубине барака кто то ещё тихо переговаривался шёпотом, но слова тонули в общем гуле дыхания. Один из соседей храпел — мерно и уверенно. Кто то во сне всхлипывал, потом затихал. Доски чуть поскрипывали, когда кто то ворочался на другой койке.

Хан Ло лежал с открытыми глазами, глядя в чёрный прямоугольник окна. За решёткой уже не угадывались ни силуэты холмов, ни террасы со склонами — только плотная темнота и редкое движение бледного тумана.

Он перевёл взгляд внутрь себя, к дыханию. Четыре — вдох. Два — задержка. Шесть — выдох. Не вслух, только в уме. Сердце било ровнее, чем в первые дни после побега, но всё ещё чувствовалось как чужой инструмент, с которым только привыкаешь обращаться.

«Если сейчас не начну, — подумал он, — то когда?»

Он осторожно приподнялся, чтобы доски под матрасом не заскрипели, сел на койке, спустив ступни на холодный пол. Шум вокруг почти не изменился — никто, кажется, не проснулся.

Сосед сверху, у окна, тот самый парень с прямым взглядом, дышал ровно, без храпа, без судорожных вдохов. Даже во сне в нём чувствовалась собранность.

Хан Ло нащупал край койки, сел поудобнее, выпрямил спину. Плечи опустил, позволив им расслабиться. Ладони положил на бёдра — не слишком напряжённо, но и не вяло.

Вспомнил инструктаж старшего.

«Вдох — на четыре удара сердца. Задержка — на два. Выдох — на шесть».

Он прикрыл глаза.

Раз. Два. Три. Четыре.

Вдох. Не слишком глубокий, не рвущий грудь, а просто ровный. Воздух входил прохладой, распирал рёбра, чуть касался горла.

Задержка. Два удара сердца. Выдох на шесть — медленный, через нос, чуть слышный. Живот не втянут, плечи не поднимаются.