Постепенно тело привыкло к качке. Внутренняя дрожь, терзавшая его ещё недавно, почти ушла. Иногда пальцы всё ещё подрагивали, но это было уже не бунтом, а эхом давних судорог.

Однажды ночью, проснувшись от удушливого храпа рядом, он поймал себя на том, что почти не помнит снов. Там, где раньше поднимались обрывки прошлого, голоса, вспышки боли, теперь была ровная, мягкая темнота.

«Пожалуй, и это лучше, чем было», — решил он.

На пятый день море переменилось.

Над ними нависли более тяжёлые, рваные облака, ветер стал резче и злым. Корабль перестал плавно покачиваться и стал вздрагивать, будто под днищем мелькали огромные, невидимые спины.

Сверху уже не раздавались спокойные команды — только резкие, с надрывом крики. К вечеру в трюм стал просачиваться ветер — через щели, через приоткрывающийся люк. С ним пришёл сырой, цепкий холод.

Кто то из пассажиров начал молиться шёпотом. Кто то, наоборот, смеялся нарочито громко, как будто хотел перекричать вой воздуха. Корабль пару раз так сильно накренило, что все в трюме инстинктивно вцепились во всё, до чего могли дотянуться.

— Бывает, — на мгновение высунулся в люк один из старших матросов. — Это ещё не шторм. Море просто напоминает, кто здесь хозяин.

Хан Ло молчал, но отмечал, как реагует тело. Сердце ускоряло ритм, но не срывалось. Мышцы напрягались, но не сводило судорогами. Организм работал осторожно, но без прежнего отчаяния.

«Жить буду, — спокойно отметил он. — Уже неплохо».

К утру качка сдала. Ветер ещё завывал в снастях, но уже не вырывал воздух из груди. Море, словно наигравшись, стало ровнее.

Утром их выпустили на палубу по очереди — дать людям размять ноги.

Он поднялся наверх с группой таких же, как он: рабочих, мелких торговцев, пары ремесленников. На палубе ветер хлестал в лицо, но после трюма дышалось легко. Волна ещё сердито ворчала, но не пугала.

Он подошёл к борту, вцепился пальцами в гладкую от времени рейку и посмотрел вперёд.

Горизонт не был пуст.

Там, где сливались небо и вода, темнела тонкая, неровная полоса, как бледная тень вдоль линии. Пока ещё далеко, но уже не игра воображения.

— Берег, — негромко сказал кто то рядом. — Скоро маяки увидим.

— Сияющая Гавань? — спросил другой.

— Ну а куда нам ещё, — отозвался проходящий мимо матрос. — Если капитан три дня подряд правильно шёл.

Люди вокруг задвигались, зашептались. Для кого то этот берег был домом. Для кого то — мечтой. Для кого то — концом одной дороги и началом другой.

Для него — новой ступенью.

Рядом с ним какая то женщина судорожно ухватила девочку за плечо и чуть чуть придвинула её ближе к себе, будто от этого берег стал ближе. Девочка, наоборот, тянулась вперёд, щурясь и пытаясь разглядеть хоть что то, кроме серой полоски.

— Видишь? — шепнула мать. — Вон там, почти напротив маяка, наш дом.

Дом, конечно, отсюда не было видно, но девочка послушно кивнула. Чуть дальше мужчина средних лет стоял, упершись кулаками в перила, и смотрел не на берег, а вверх, в сторону флагов. По лицу было видно: он считал в уме — дни, деньги, шансы.

Хан Ло задержал взгляд на далёком пятне, чувствуя, как внутри поднимается не страх и не восторг, а собранное, настороженное спокойствие. Там, впереди, его ждали чужие секты, чужие порядки, чужие игры. Но теперь у него было и время, и силы, чтобы не входить в них с голыми руками и мутной головой.

Он глубоко вдохнул солёный воздух, медленно выдохнул и тихо подумал:

«Посмотрим, чего вы стоите. И чего стою я — рядом с вами».

Корабль продолжал резать воду. Каждый его толчок приближал их к берегу, где Сияющая Гавань и четыре секты ждали тех, кто рискнёт войти в их тень.

Чем ближе корабль подходил к берегу, тем меньше он был похож на живое существо и больше — на тяжёлый, скрипящий инструмент.

Паруса уже были частично собраны, канаты натянуты, матросы бегали по палубе так, будто под ногами у них была не доска, а натянутый над пропастью парус. С берега тянулся гул гавани: крики, свистки, глухие удары, когда груз опускали на причал или поднимали на борт. В этом шуме не было ни одного особенного звука, но вместе они сливались в одно непрерывное движение, от которого казалось, что сама вода у причалов шевелится чаще.

Хан Ло поднялся наверх с мешком на плече и подошёл к борту. Сияющая Гавань раскрывалась перед ним слоями.

Ближе всего были причалы: узкие и широкие, с забрызганными солью сваями, потемневшими от воды балками, заваленные тюками, бочками, мешками. Между ними скользили лодки и плоскодонки, то подходя к бортам, то отталкиваясь в сторону, чтобы не попасть под чужой киль. На причалах сновали люди: грузчики, мальчишки подручные, торговцы, надсмотрщики. Их голоса сливались в непрерывный гул, в котором отдельные слова распадались.

За причалами, чуть выше, тянулись ряды складов. Каменные стены с простыми знаками над дверями — кораблик, мешок, связка колосьев, рыбья чешуя. У одних дверей стояли навесы, под ними — грубые столы, на которых переписывали числа с дощечек. У других на крюках сушились сети, у третьих в углу громоздилась гора пустых бочек.

Ещё выше начинались жилые дома: невысокие, двухэтажные, с лавками внизу и жильём наверху. Узкие улицы уходили от причалов в сторону, как корни дерева. Местами крыши почти соприкасались, превращая переулки в полутёмные коридоры. Там, где улицы расширялись, открывались небольшие площади, колодцы, ряды лотков.

Дальше, выше, всё сливалось в серо бурое пятно. Лишь отдельные светлые участки намекали на более просторные места, а более тёмные — на густые кварталы. Над этим пятном в молочной дымке тянулась линия холмов — мягкая, неровная, как спина огромного зверя. По склонам двигались пятна света и тени, но расстояние и дым от печей скрывали от глаз всё, что там происходило.

Корабль ощутимо дрогнул. Судно мягко ткнулось в причал. Канаты заскрипели, железо со звоном легло на старые петли.

— Готовиться к сходу! — крикнул помощник капитана. — Дощечки в руки, на трапе ноги поднимаем!

У выхода из трюма люди уже стояли в тесной толпе, прижимая к себе мешки и корзины. В проходе слышалось только сдержанное дыхание и короткие фразы: «Держи крепче», «Не отставай», «Всё со мной?».

У трапа помощник машинально проверял дощечки.

— Имя? — спросил он, не особенно вглядываясь в лица.

— Хан Ло, — ответил тот, когда очередь дошла до него, и протянул деревянную дощечку.

— Есть, — коротко кивнул помощник. — Проходи.

Судно отпустило его так же просто, как море отпускает лодку к берегу, а дальше судьба этой лодки уже никого не касается.

Сходни чуть пружинили под ногами. Причал встретил запахом сырого дерева, смолы, рыбы и жареной муки. Слева мужчина с закатанными рукавами махал половником над большим котлом и кричал о своём «самом сытном супе в гавани». Справа мальчишка с дощечкой в руках выкрикивал:

— Разгрузка! Работа на день! К вечеру получишь!

Чуть дальше, за краем складской площадки, начиналась каменная лестница. Она поднималась к городу, немного изгибаясь. Люди шли по ней плотной вереницей. Те, кто нёс груз на себе, двигались медленнее, иногда останавливались перевести дух.

Он подождал, пока первая волна людей схлынет, и только потом зашагал наверх. Камень под ступнями был стёрт и местами выглажен до тонких ямок. Ноги отзывались лёгкой болью, но сердце билось ровно. После лагеря рабов и ночного броска через хребет ощущать усталость как обычную, а не смертельную, было почти странно.

Лестница вывела на улицу, идущую вдоль причалов. С одной стороны тянулись фасады лавок, трактиров и постоялых дворов, с другой, в разрывах между ними, были видны вода и мачты. Ветер здесь гулял свободнее, принося с собой дым от очагов, запах соли, жареное мясо и сладковатый аромат свежей выпечки.

У одной двери на вертеле медленно вращался потемневший по краям кусок мяса. У другой, прямо на ступенях, сидела женщина и продавала горячие лепёшки, завернув их в тряпицу. Вдоль стены стояли бочки, кое где на перевёрнутых бочках сидели мужчины с кружками в руках. Из бокового переулка пахло рыбой и внутренностями — там чистили утренний улов; вода с кровью стекала в узкую канаву у стены.