Снова.

Раз. Два. Три. Четыре.

Он не пытался сразу «делать правильно». Только повторял структуру, позволяя телу вспомнить, как это — подчиняться ритму, а не случайному вдоху и выдоху.

Первые несколько циклов голова привычно пыталась унести его в сторону: то всплывали обрывки сегодняшних образов — террасы с травами, лица новеньких, — то обгоревший зал прошлой жизни, где клятвы жгли сильнее огня.

Он позволял этим картинкам всплывать — и уходить вместе с выдохом. Возвращал внимание туда, где сейчас было нужно: в область чуть ниже пупка, туда, куда учили смотреть многие школы, когда речь шла о дыхании и опоре.

Четыре — вдох. Два — задержка. Шесть — выдох.

Ничего не происходило.

Не было ни ожидаемого некоторыми новичками жара, ни покалывания в пальцах, ни лёгкого ветра в груди, о которых так любили рассказывать торговцы книжками «для быстрого пути». Воздух входил и выходил. Сердце билось. Мышцы постепенно расслаблялись под ровный счёт.

Он и не ждал иного.

«Если после всего, — спокойно отметил он, — я с первого же вечера начну чувствовать, как по мне бегут потоки, — это будет не путь, а насмешка».

Ещё вдох. Ещё выдох.

Он переключился на то, на что в таких практиках стоило смотреть в первую очередь.

Не на энергию — на ошибки.

Плечи? Чуть прижатые вперёд — он едва заметным усилием вернул их назад и вниз.

Шея? Есть привычка чуть вытягивать вперёд голову — оставшаяся с тех времён, когда приходилось сутками смотреть в записи, не поднимая взгляда. Он позволил подбородку слегка втянуться, продлевая линию позвоночника.

Живот? Напряжён. Не от страха, от многолетней привычки постоянно ждать удара. Он позволил себе на мгновение сделать выдох чуть свободнее, отпуская мышечный зажим.

Только это уже меняло всё.

Тело переставало быть сжатым в клубок, готовым в любой момент подскочить и бежать. Оно постепенно занимало то положение, в котором дыхание могло стелиться, а не пробиваться.

Четыре — вдох. Два — задержка. Шесть — выдох.

Он чувствовал — как человек, привыкший смотреть на техники изнутри, — что в самой практике нет ни опасных перегибов, ни насилия. Она не заставляла задерживать дыхание до темноты в глазах, не требовала рвать мышцы под вымышленную «огненную волну». Она делала то, что должна: выравнивала ритм.

«Хороший каркас, — отметил он. — Их кто то учил не с нуля».

Он вспомнил подготовительные практики в нескольких сектах верхнего мира. Где то их давали лишь самым способным, считая, что «остальные всё равно не дойдут». Где то, наоборот, заставляли всех подряд, не объясняя смысла, доводя до того, что люди ненавидели даже форму.

Здесь это выглядело… разумно. Не мягко, но по делу.

Он дышал дальше.

Шум барака постепенно отступал. Храп, шёпот, редкие вскрики во сне — всё это стало фоном. Не исчезло, но перестало цеплять.

Никакой духовной энергии по прежнему не отзывалось. Ни малейшего толчка в меридианах, ни ощущения, что воздух становится чем то большим, чем просто воздух.

Но дыхание и тело встали так, как должны.

«Именно это у меня отняли в начале, — подумал он без злости. — Даже не энергию — способ держать себя в ровном положении. Теперь хотя бы это вернулось».

Он не знал, сколько времени прошло. В таких вещах считать минуты было бессмысленно. Когда он, наконец, открыл глаза, в щёлку окна уже просачивалась первая, совсем бледная полоска серого света. Ночь не ушла, но уже отступала.

В бараке кто то перевернулся, зевнул, матрас тихо скрипнул. На верхней койке, у окна, парень с прямым взглядом всё так же лежал ровно, как будто и не менял позы за всё это время.

Хан Ло тихо выдохнул, опустил плечи ещё чуть свободнее и положил ладони на колени.

Он не чувствовал ни тепла, ни дрожи, ни таинственных токов. Пустота внутри не заполнилась светом. Но и не зияла рваной дырой, как раньше, — она стала… ровной. Структурированной.

«Для первого шага этого достаточно, — трезво оценил он. — Мир не обязан спешить мне навстречу. Главное, что я больше не стою к нему боком».

Он медленно лег обратно, натянул одеяло до груди. Веки сами сомкнулись — не под тяжестью истощения, а под привычной, наконец то, усталостью тела, сделавшего работу.

Завтра, послезавтра и дальше ему ещё предстояло узнать, какие именно ступени и методы предлагает Мглистый Лотос своим ученикам. Где заканчивается разумность и начинается желание связать покрепче. Где его знания будут преимуществом, а где — обузой.

Но сейчас он хотя бы видел: дорога, по которой идут здесь, проходит не по болоту. Под ногами чувствовался камень. И этот камень был хотя бы отчасти тем же, по которому ему уже приходилось подниматься.

Он позволил себе последнюю, почти безэмоциональную мысль:

«В прошлый раз я начинал с вершины и падал вниз. В этот раз — поднимаюсь снизу. Может быть, так даже честнее».

И уснул — не с криком, не с рывком, а просто проваливаясь в тишину, где дыхание шло ровно, а мир, впервые за долгое время, казался не только враждебным, но и предсказуемым.