Чем ближе он подходил, тем сильнее что то внутри начинало шевелиться. Не предчувствие беды — скорее ощущение, что в знакомой картине что то не так.

Первым это показал запах. Обычный воздух на подступах к секте был холодным, терпким, пахнущим камнем, хвоей и резкой свежестью воды. Сейчас к этому примешивался едкий дым.

Он ускорил шаг. Тропа свернула, вынырнула на открытое место, откуда обычно виден был внешний защитный барьер — лёгкое мерцание над уступами, если смотреть под правильным углом. Сейчас вместо мерцания было только клубящееся серое марево.

Он не выскочил на гребень бегом. Остановился в тени склона, сбросил с плеч тяжёлую шкуру, осторожно выбрал более высокий выступ. В таких делах спешка всегда была худшим советчиком.

Сверху было видно всё.

Здания секты горели. Не все разом — из за камня огонь не распространялся мгновенно, — но очагов пламени было достаточно, чтобы чёрный дым рвался вверх из нескольких мест. Внешняя защитная формация уже была сломана: защитный свет больше не застилал входы, а по краю бывшего барьера виднелись почерневшие, треснувшие опоры.

Перед основным входом, на широкой каменной площадке, стояли чужие.

Их было не так много, как могло бы показаться из рассказов о «карательных отрядах». Но каждый был не тем, с кем стоило шутить. По одежде и знакам он видел: это не случайные разбойники и не соседняя малая секта. Таких людей обычно называют покровителями. Или их руками.

Он узнал символ на плаще того, кто стоял в центре чужой группы. Узнал линию клана, к которому их секта была формально приписана. До этого дня он почти не задумывался, что означает это слово.

У входа, чуть ниже чужих, на площадке собирались его сородичи по секте. Младшие и средние ученики, несколько старших. Лица многих он знал — из тренировочных залов, с медитационных площадок, с дежурств на стенах. Они уже были измотаны: это было видно по рваному дыханию, по порванной одежде, по тому, как некоторые из них держались за раненые места. Но они выстраивались, принимая боевые позиции.

— Они же не… — мысль оборвалась. В груди что то сжалось.

С его высоты было слышно не каждое слово, но интонации и жесты выдавали больше, чем хотелось бы.

Чужой, очевидно старший в отряде покровителей, говорил спокойно, почти устало. Руки у него были опущены, плечи расслаблены. Такое спокойствие бывает только у тех, кто давно уверен в результате.

Глава секты, стоявший несколькими ступенями ниже, молчал. Лицо издалека различить было сложно, но он знал эту осанку, эту манеру сжимать пальцы на рукояти меча. Когда то эта фигура символизировала для него опору. Сейчас в ней чувствовалось что то другое. Слишком резкое напряжение, слишком явная злость — не на врагов, а будто на сам факт того, что его загнали в угол.

Наконец чужой сделал короткий, рубящий жест рукой. Это был не удар техникой, а знак: «говорить больше не о чем».

Глава секты поднял меч.

В тот момент, когда меч взлетел, пространство словно отозвалось. Не от силы техники — от чего то другого. Хан Ло почувствовал это не глазами, а внутренним чутьём: как если бы невидимая сеть, в которой когда то оказался и он, дёрнулась, натянулась и потянула всех, кто к ней был привязан, в одну сторону.

Приказ прозвучал тихо. Но даже отсюда он видел, как по рядам учеников прошла тугая волна. Те, кто секунду назад еле держался на ногах, сейчас выпрямились, как по команде. В глазах у многих мелькнул страх. Кто то сжал губы, кто то, наоборот, приоткрыл рот, словно хотел что то сказать — и не смог.

И они пошли вперёд.

В лоб, на укреплённые позиции чужих, на людей, которые по уровню и опыту превосходили их так же, как взрослый воин превосходит мальчишку с палкой. Без манёвров, без попытки обойти, без шанса.

«Почему?» — отозвалось в нём тогда.

Он видел, как знакомые ему ребята, с которыми он делил тренировки и скудные пайки, бросаются вперёд и почти сразу попадают под удары. Как один из старших, которого он уважал за терпение, поднимает щит, но техника противника разбивает его вместе с рукой. Как девчонка, всегда улыбавшаяся в саду, сейчас, не мигая, бежит на копьё, и лишь в последний миг в её взгляде проступает ужас.

Никто из них не отступил ни на шаг. Никто не попробовал спрятаться, бросить оружие, уйти в сторону. Они шли туда, на смерть, как по узкой дорожке, по которой их вели.

Он стоял выше, в тени склона, в звериной шкуре, без знака секты на плечах. Его не отозвал никакой внутренний дёрганый зов. То, во что он уже успел вложить часть себя, не потянуло его за собой.

Тогда он ещё не понимал, почему. Только чувствовал, что если спустится сейчас к ним, то просто станет ещё одним телом на этих камнях. Не опорой, не изменением, а лишней кровавой полосой.

Он наблюдал, как обороняющиеся здания секты одно за другим замолкают. Как падают люди, которых он когда то считал недосягаемо сильными. Как защитная формация, сиявшая раньше над уступами, гаснет, словно лампа. И как чужие действуют без спешки, методично, уверенные в своём праве.

Позже, когда всё закончилось, он ещё долго сидел в расщелине, пока дым не стал менее густым, а чужие не ушли, унося с собой уцелевшее. До сих пор он помнил, как, спускаясь потом по выжженным ступеням, шагал мимо знакомых лиц, ставших уже только масками.

Правда дошла до него не сразу. Сначала были обрывки разговоров, донесшиеся до уцелевших, которые разбежались как могли. Потом — обрывок письма, перехваченный случайно. Потом — слова того, кто знал, как устроены отношения между малыми сектами и их покровителями. Со всех сторон складывалась одна и та же картина.

Земля, на которой стояла их секта, не принадлежала ей. Чаще всего так и бывает: малые секты занимают место не по праву завоевания, а по праву аренды или договора. Техники, которыми их учили, тоже частью были заимствованы — временно переданы покровителями, чтобы эти «нижние» могли хоть как то приносить пользу.

Глава их секты слишком давно решил, что этого мало. Где то по пути он перестал видеть разницу между «дано в пользование» и «моё по праву». Дань, которую полагалось отдавать наверх, он сперва урезал, потом начал утаивать. В какой то момент, по слухам, и вовсе решил отказаться платить, надеясь, что накопленной силой и учениками сможет удержать всё сам.

Ученики об этом не знали. Им говорили о чести, о независимости, о том, что «настоящая секта не сгибается перед чужими». То, что эта «честь» оплачивалась их жизнями, многим стало ясно только, когда уже было поздно.

Хуже всего было не в том, что глава принял неверное решение. В этом мире многие стремились вырваться из под чужой руки, и не все эти попытки были заранее обречены. Хуже всего было то, как он использовал тех, кто ему доверял.

Когда он впервые услышал слово «клятва» на церемонии вступления в секту, оно казалось просто красивой формой. Стоять на коленях перед старшими, повторять за ними слова о верности пути, о преданности секте, о готовности идти до конца — это воспринималось как часть ритуала, не более.

Позже, уже после падения, он понял, что в их случае это было не только словами.

При посвящении им дали в руки небольшие камни, заставили уколоть палец, провести по вырезанным на поверхности линиям. Тогда это показалось ему символом. Теперь он знал: это был посредник. Особый артефакт, впитывающий их намерение в момент клятвы и связывающий его с конкретными формулировками.

Когда глава секты отдавал приказ на атаку, он опирался не только на власть старшего, но и на силу той самой клятвы. Для большинства учеников внутреннее «не хочу» просто не успевало подняться: их собственная же клятва связывала желание с действием, заставляя подчиниться приказу так, словно они сами его дали.

Он тогда оказался в стороне только потому, что формально не завершил цикл: в своё время, в силу обстоятельств, его первая клятва была прервана и позже оформлена иначе. У него не было того самого конкретного связующего артефакта. Это спасло ему жизнь. Но оставило после себя горькое понимание.